Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

подчиняет ситуацию всеобщему, которое обретает конкретику в нем самом, в правилах и формах социального. Такая диспозиция позволяет отмахнуться от наблюдателя за небесными светилами как от курьеза, соотносящегося с уже известным типажом. Такой подход фиксирует и надежно классифицирует единожды попавшего в поле зрения, не оставляя места ни малейшему сомнению.4

Едва ли можно вообразить себе большую разницу, чем между сократовским нарративом и сценическими миниатюрами Диогена Синопского той же эпохи. Дидактические пьесы философа-киника предполагают сообразительную публику – открытость зрителей, у которых, как скажет Брехт, есть «готовность к незнакомому»[22].

У Сократа фракиянка действует ровно обратным образом, ее прозаическая роль сравнивает сцену с господствующим мнением и подтверждает его. Она не хочет быть просто зрительницей; она считает себя заинтересованной стороной и, соответственно, выразительницей позиции многих. Фракиянка тоже видит показательность ситуации и выделяет ее – однако, в отличие от киника, выделяет не показательность искусно устроенной сцены, заставляющей задуматься, но показательность человека, о поведении которого нет нужды серьезно размышлять.

Разумение мира не задает вопросов, оно – и в этом до сих пор заключается его привлекательность – всегда уже имеет все ответы и в случае необходимости может мгновенно их выдать.

Сократа, рассказчика притчи, интересует в реакции фракиянки ее бескомпромиссность: беспрекословность, с которой она занимает позицию, навязывая вещам жизни свой порядок – порядок социального и социальной коммуникации.

Проявляющаяся в поведении фракиянки асимметрия между интеллектуальной и социальной формами жизни непреодолима, поскольку доминантность социального задана изначально. Она выражает систему ориентиров, способную самоутверждаться по отношению ко всему, что каким-либо образом отклоняется от нормы, и давать входящим в нее людям чувство, что они бесспорно правы.

Вопроса о правомерности даже не возникает: ни для фракиянки, чьи шаблонные схемы суждения гладко и чисто проводят ее через сцену, ни для Сократа, который в итоге с поразительной рассудительностью резюмирует происходящее как показательный пример, говоря языком Ханса Блюменберга, «непонимания», с которым окружающие реагируют в рассказе на «исключительность отношения индивида к своей особенности».

Однако, чтобы добраться до этой мысли и представить себе не только свою духовную, но и социальную ситуацию, философу пришлось войти в сцену дважды: один раз в образе наивного Фалеса, который в рамках литературного эксперимента выступает в роли вдвойне несведущего испытуемого, а затем еще раз в образе сентиментального Сократа, который впервые осознает социальную конфигурацию, описывает ее и делает далеко идущие выводы.

Однако в драматургии нарратива обе роли образуют единое целое. Сменив позицию рассказчика на позицию комментатора, Сократ включает печальную участь Фалеса в портрет философа – в портрет самого себя.

Небольшого рассказа, в основных чертах известного уже давно, оказалось достаточно, чтобы обратить внимание на форму бытия тех, кто в это самое время начинает именовать себя философами: на своеобразие манеры, которая вызывает недоумение и – в том и вся фатальность происходящего – в условиях превосходства социальных реалий не может не вызывать недоумения. С тех пор этот разрыв между соотнесенностью с миром и безмирностью пронизывает философское существование.

В то время как один философ, Фалес, упускает из виду бризантность момента, другой, Сократ, подчеркивает ее. Не только в силу обстоятельств, но и по своей природе манера философа оказывается неприемлемой для всех тех, кто живет в горизонте допустимых представлений, направленных на укрепление общности.

5

Строгость такого диагноза может удивить на фоне панегириков, в дальнейшем прославлявших Сократа как поборника мышления, близкого к людям.

Как неустанно повторяется, Сократ спас философию от самодостаточности интеллектуальной игры. К примеру, Цицерон, автор, пожалуй, самого авторитетного из этих восхвалений, в «Тускуланских беседах» (V, 10) отмечал заслугу Сократа именно в том, что он «первым свел философию с неба, поселил в городах, ввел в дома и заставил рассуждать о жизни и нравах, о добре и зле»[23].

Звучит это так, будто философ взял себе на заметку реплику служанки и, в отличие от погруженного в раздумья наблюдателя тел небесных Фалеса, хотел сохранить всю полноту философского интереса к миру, оставаясь ближе к людям. Само по себе это разумно. Однако делал он это на свой лад, вызывая у людей недоумение – одного этого достаточно, чтобы положить конец легенде о популярном философе Сократе. Грубый драматизм философского отклонения проявляется не в выборе тем, а в способе их рассмотрения.

Еще до появления этого слова в текстах стоиков философия наделяется значением, которое в Новое время будет запрятано за безличность системных построений: форма жизни, которую утвердившиеся – то есть те, кто внутри, – воспринимают как отклонение.

Литературной точкой, в которой Сократ разъясняет весь масштаб такого несоответствия, выступает миф о пещере.

Пещеры – это места тьмы и замкнутости, они проясняют световой контрапункт, который Рафаэль срежиссирует в «Афинской школе». В платоновском «Государстве» Сократ выстраивает сценарий, в котором люди, всю жизнь прикованные к одному месту, смотрят на своего рода проекционный экран. Хитроумное устройство бросает на эту поверхность тени, которые обитатели пещеры, не знающие ничего другого, считают единственной реальностью. Посреди такого театра теней один человек, как подчеркивает Сократ, поневоле становится философом, совершая ряд жестов и движений, которые ведут к тому, что в итоге проявится как теоретическая установка: он встает, оборачивается, видит выход из пещеры и свет.

От непривычно яркого сияния солнца, которое встречает его снаружи, у него болят глаза. Но он все же идет ему навстречу и в конце концов достигает совершенно непредвиденного внешнего мира: залитой светом действительности за пределами пещеры.

В сам момент смены ситуации, непредвиденного вскрытия расхождения между внутренним и внешним, становится ясно, что для этого отдельного человека прежняя слепая вера в тени утрачена. Оказывается, что теоретическое познание предполагает этику, призывающую принять последствия – в итоге исчезает вера в мир пещеры в целом. Никогда больше этот индивид, который обернулся и выбрался, не будет завидовать положению тех, «кого почитают узники и кто среди них влиятелен».

Такое решение, вытекающее из опыта и озарения, превращает пережитое в экзистенциальное, неожиданно проливая свет на самопонимание философии и тех, кто обратился к ней. Они, говорит Сократ (516d), готовы «скорее терпеть что угодно, только бы <…> не жить так» – жить в ложном.

Однако сменой обстоятельств история не заканчивается.

Выйдя из нормальности заблуждения – то есть из привычного «внутри» в незнакомое «вовне», – человек хочет приобщить оставшихся в пещере к внезапно обретенному знанию о подлинном устройстве мира: как-никак он является и их миром тоже. Он возвращается, спускается внутрь и занимает свое прежнее место. И тут он обнаруживает, что, увидев естественный свет, он стал другим. Глазам трудно приспособиться к некогда привычной темноте, ему тяжело сориентироваться.

Уже не находясь вовне, но и не вернувшись в состояние тех, кто остался внутри пещеры, испытуемый понимает, что исходного положения