Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

не восстановить. И так все идет своим чередом. Разве не казался бы он обитателям пещеры, обращается Сократ с гипотетическим вопросом к собеседнику, «смешон», если бы захотел просветить их и убедить, и разве не сказали бы они, что не стоит идти ввысь? И не зашли бы они еще дальше и того, кто, как говорится буквально (517a), вздумал бы освободить их от оков и вывести наверх, «разве они не убили бы, попадись он им в руки»?

Ответ лаконичен: «Непременно убили бы».

Вернувшийся вынужден вдруг осознать, что тот, кто говорит вещи, которые никто не хочет слышать, рискует своим социальным статусом: своей принадлежностью.

Оставшиеся в пещере отказываются видеть в нем своего и объявляют его вне закона. Ханна Арендт высказывала в этом контексте предположение, что Сократ, описывая миф о пещере, впал в настоящую манию преследования, но ее тезис не нашел подтверждения, и Арендт сама от него отказалась.

Решающим предстает тот миг, когда человек поднимается, поворачивается и, руководствуясь неясными мотивами, покидает свое место в пещере – место среди других, которое еще совсем недавно было и его местом. Путь, ведущий его затем наружу и вновь возвращающий внутрь, – это путь в изоляцию. Отделяясь от других, человек теряет свою прежнюю самость. Он вынужден отказаться от того, кем он когда-то был.

В аллегории пещеры Сократ описывает вхождение в философию как первородный опыт раскола. Выход из пещеры и вступление, если не сказать вытолкнутость, в философию суть одно и то же. Вся амбивалентность процесса проявляется в этом «и то и другое»: акт вхождения в философию оказывается актом освобождения, освобождения от уюта общепринятых убеждений и псевдологий. Но в то же время он закономерным образом оказывается актом самоисключения.

6

Необходимо уяснить себе, насколько точно рассказ Сократа предвосхищает ситуацию аутсайдера. Философ не находится вовне, потому что вернулся, но он больше и не включен во внутренний контекст, поскольку там ему, изменившемуся после восхождения, уже не рады. Ему отказано в возможности возобновить и продолжить принадлежность к общему миру, которая прежде предоставлялась самым естественным образом.

Разрыв с нормальностью, с людьми и теми, кто имеет право решать, оказывается абсолютным. Отверженность – это риск, который несет с собой подлинная задача философа: «объяснить»[24] («Федон», 63e), чтобы отстоять свое дело перед другими.

В этом объяснении, в этой готовности к высказыванию, которое существенно выходит за рамки простой фактичности увиденного, заключается этический элемент.

В отличие от наблюдателя за телами небесными Фалеса, явно занятого иными заботами, вернувшийся в пещеру демонстрирует готовность к разговору. Он выступает свидетелем, который видел. Этот языковой жест, это «я видел», войдет в самосознание философов. Философы – не народные ораторы или инфлюенсеры с длинным шлейфом фолловеров. Они свидетели, которые надеются подобрать слова, чтобы поведать о том, что они видели.

Сократовское объяснение есть выражение такого свидетельства. Оно означает элементарное прояснение увиденного средствами языка. Это саморазъяснение, которое, если заслуживает сверхличного интереса, на следующем этапе может стать сообщением.

Но именно точность в отношении к предмету способна повергнуть философа в коммуникативную неловкость. В положение, в котором философ оказывается, вернувшись в пещеру, его ставит не сложность, как любят заявлять, а неприемлемость того, что он говорит.

С развитием этой дилеммы – не иметь права молчать, но и не иметь права мешать – аллегория пещеры принимает трагический оборот. Вернувшийся оказывается в положении антипода лишь потому, что, вместо того чтобы оставить свои знания при себе и этим удовлетвориться, он считает своим долгом изложить их и засвидетельствовать.

Он ни в коем случае не хочет оберегать добытое знание и держать его при себе, он ни на мгновение не считает его своей собственностью или привилегией, наделяющей его авторитетом или статусом «эксперта». Именно откровенность его рассказа прерывает инертный поток пещерного бытия, провоцируя враждебность обитателей пещеры. В их глазах его речь низводит то, что всегда было для них реально существующим миром, до уровня простого представления, в истинности которого отныне приходится сомневаться. Невыносимость таких последствий вытесняет говорящего в роль atopos (ср. «Протагор», 361a)– роль постороннего. Философ предстает близким к предательству чудаком, который беззаботно и без чувства приемлемого – без чувства социально подобающего и политически желаемого – переступает границы допустимого.

Таким образом, исключение вернувшегося обретает мотив, глубоко укорененный в устройстве социального: мотив противостояния, с которым придется считаться, если адресатам покажется, что эти высказывания способны пошатнуть моральные основы их общности.

Аллегория пещеры говорит о драме непринадлежности, в которую философа неминуемо вовлекает то, что делает его философом. В его желании приобщить людей к своему знанию не приходится сомневаться. Однако – и последствия оказываются серьезными – люди этого не хотят, а он – не может.

Опыт вернувшегося показывает, что осознание – это нечто, что дается не всем и не в любое время. Сократ заключает, что обособленность философа следует признать неизбежной и стерпеть с должной рассудительностью. В последних высказываниях философа, приговоренного к смерти за развращение молодежи, финальный разрыв с нормальностью воплощается в оппозиции тела и души.

Сегодняшний читатель должен остерегаться приписывать этой паре понятий представления, которые позже будут не давать покоя христианству. Сократ использует оба понятия метонимически: тело олицетворяет собой все зависимости, приковывающие дух к потребностям повседневной жизни; душа же поддерживает связь с безвременным и потому способна поднять и освободить дух. Такое освобождение всегда двойное. Оно знаменует и отрешение от тела, и обращение к мышлению, которое будет «чистым» (ср. «Федон», 66d). Весь пафос такой последовательности шагов, от отделения и поворота к обретению автономии, увенчивается этим атрибутом чистоты: «…только тогда, и никак не раньше, душа остается сама по себе… Очистившись таким образом и избавившись от безрассудства тела, мы, по всей вероятности, объединимся с другими, такими же, как и мы, и собственными силами познаем все чистое, а это, скорее всего, и есть истина».

Сократа будто настигают собственные истории. Отклонение (это справедливо и для аутсайдера) не умышленно, а тот, кто предполагает здесь тщеславие или зазнайство, неверно понимает, что происходит и что поставлено на карту. Такое отклонение – неизбежный и, если угодно, фатальный побочный продукт – есть нечто, что возникает из собственной внутренней логики и совершенно непреднамеренно.

Последствия отклонения вытекают из самообязательства философского мышления руководствоваться исключительно сутью своего дела. Для Сократа это актуально в особой мере. Он никогда не думает тягаться с политическим порядком, представители которого его осудили. Его поведение не антиполитично и не аполитично. Скорее он сдается в том смысле, который это слово сохранит до самого порога модерна: он отрекается – с одной стороны, поскольку пришел к выводу, что ход событий неизбежен; с другой, он отрекается, чтобы вопреки обстоятельствам быть и оставаться тем,