Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

На этом фоне даже от сподвижников, внимающих его последним речам, не ускользает удивительная безропотность, с которой Сократ выносит происходящее. Несомненно, такой отказ от жалоб и сопротивления следует трактовать как жест. Им он отвергает ту форму скрытого сотрудничества, которая заключена в противодействии: в игре по правилам. Вместо этого Сократ дает понять, что знает, как принять приговор comme philosophe[25] – не как наказание, которое хочет его сломить и заставить пойти на уступки, но как выражение воли политической власти, воспринимающей прямоту отдельного человека как опасность: как угрозу действующему порядку, блюстительницей которого она себя считает.

Безропотность философа выражает лояльность по отношению к порядку, претензии которого превосходят политическое действие.

Философской в сократическом смысле оказывается мысль, что политический порядок, в силу своего самосознания, чувствует себя спровоцированным претензией на независимость и соответственно реагирует. Схема политического подталкивает к тотальной правомочности и не предполагает, что что-то или кто-то ускользнет от его влияния.

Отголосок философской сдержанности по отношению к этому комментарию чувствуется в словах Канта из Opus postumum: «Всякая философия есть <…> автономия»[26]. Автономия не означает, как гласит слух, самодовольство; это понятие заявляет претензию на самоуправление культурной системы, которую нельзя заменить другими формами миропонимания – в том числе и политикой.

Уже Сократ понимает различие этих порядков и обрисовывает позицию, в этом конфликте доставшуюся философии. Лишь ценой собственной отстраненности от повседневной жизни, которая отныне станет постоянным возражением против нее и против габитуса ее представителей, она может развивать мышление, ничем не замутненное и свободное от наседающих и определенных властью ценностей дня.

Описание его последних минут жизни подтверждает, что философ примирился со своим положением в мире, отчасти принятым добровольно, отчасти выпавшем ему волей случая.

Сократ, как эффектно описывается в этой сцене («Федон», 117b), взял поданную чашу с ядом «с полным спокойствием, <…> не задрожал, не изменился в лице». Последними же его словами были: «„Но молиться богам и можно и нужно – о том, чтобы переселение из этого мира в иной было удачным. Об этом я и молю, и да будет так“. Договорив эти слова, он поднес чашу к губам и выпил до дна – спокойно и легко».

Спокойно и легко. Философ остается верен себе, отбрасывая внешние обстоятельства и до конца сохраняя то, что позволяет ему самому ощутить особость своего положения: веселость.

Нет нужды уточнять, что речь не идет о настроении, в котором пребывают шутники или те, кого они рассмешили. Греческое hilarós — «веселый» – связано с такими понятиями, как «невозмутимость», «радость» и «доброжелательность», подразумевает сдержанность, примирение и покой. В эпоху Сократа у этого понятия столь высокий статус, что оно применяется как к людям, так и к богам.

Веселость – это такое состояние души, которое находится за пределами того, что можно затребовать по желанию. Подобно спокойствию, уверенности в себе или спонтанности, веселость тоже должна быть дозволена. Веселость процветает в добровольном изгнании и, однажды обретенная, принятая и прожитая, сама становится изгнанием.

Но как таковая она требует своей цены. В среде, которая, как и западные культуры с начала Нового времени, представляет человеческую жизнь существованием в труде и заботе, бесконечной чередой неожиданных поворотов, сломов, проблем, конфликтов и кризисов, требующих незамедлительной реакции, веселость, а тем более веселость отдельного человека, становится фривольностью. Веселый оборачивается сторонним, который одной своей манерой словно задолжал остальным нечто существенное.

Такое впечатление отстраненности от повседневной жизни, подкрепляемое бытующими схемами мышления, делает философское существование предтечей аутсайдерства, которое появится на пороге модерна.

Как оказалось, отстраненность теоретической установки можно трактовать по-разному. Сократ подчеркивает акт освобождения – освобождения души посредством философии. Ею, говорится в «Федоне» (83a), должна руководствоваться душа и быть в состоянии «сосредоточиваться и собираться в себе самой, верить только себе».

Следуя собственной динамике, мышление приводит философа в место, которое, по словам Ханны Арендт, находится «вне порядка».

Это место – это «вовне» – есть досуг.

Сократ определяет его чисто негативно как иное пространство, позволяющее дистанцироваться и сохранить дистанцию в течение дня. Из такого «вовне» философ показывает и вскрывает господство мнений, из него он вовлекает их в противоречия и разоблачает их беспочвенность. Ничто при этом не чуждо сократическому философу больше, чем поддаться политической игре и заменить одно господствующее мнение другим, также рассчитанным на господство. Сократик видит свою задачу в том, чтобы в принципе взломать систему мнений.

Однако истинный вызов его смелого предприятия заключается не в акте такого разрушения, но в пустоте, которую этот акт оставляет после себя. Сократ даже не пытается наполнить жизнью единожды открытое место философского мышления, в котором он обрел убежище, словно «за стеной» («Государство», 496d). Он довольствуется тем, чтобы примером собственной жизни демонстрировать соответствующую позицию, и называет ее риски: риски тех, «кто подлинно предан философии».

С точки зрения нормальности, ориентированной на согласие большинства, нехватка мировоззренческой силы в философии – лишь еще один повод не доверять ей. Но философия и сама не может удовлетвориться такими последствиями. Переход от освобождения, окрыляющего мышление, к самоисключению, обрекающему философа на нишевое существование, неизбежен на сократической почве: переход к объяснению, которое следует честным намерениям и воистину не испытывает недостатка в «прозрачности», но в удовольствии от текста теряет из виду адресата.

Сам Сократ не принял бы таких возражений.

Он нисколько не сомневался в порядке мира, постепенное проявление которого однажды подтвердит поведение atopoi – посторонних. Он не видел угрозы выпасть из этого мира. Очевидно, он верил в неминуемое главенство вневременного порядка вещей, который, как только будет сломлена власть всех заблуждений и псевдологий, утвердится сам собой и позаботится о том, чтобы временно утраченная истина досталась людям, руководствующимся разумом.

Сенека мыслит иначе.

Да, в заключительной части трактата о безмятежности духа он тоже говорит о том, что духу ради своей свободы нужно «уклониться от обычного»[27]. Как и Сократ, он не сомневается в необходимой на то решительности. Особенно в периоды политических бедствий он рекомендует (5,5): «…посвяти себя больше досугу и литературным занятиям. Не устремляйся тотчас же в гавань, иначе как вынужденный опасностями плавания, и не ожидай, пока дела отпустят тебя, но сам удаляйся от них».

Совет отмежеваться и освободиться лежит в русле Сократовой мысли. Однако стоик обращается к предназначенному философу месту досуга гораздо явственнее того. Досуг, поясняет он, – это не просто пристанище, которое избавляет нашедшего его от неприятностей. Это другое место, отстраненность которого позволяет обрести иной, расширенный или более точный, а значит, и отклоняющийся взгляд на мир.

В стоическом понимании досуг включает в себя призыв воспользоваться обретенной свободой. Досуг – это место, где получится задать направление этой сперва лишь пространственной свободе, свободе нахождения вовне: направление во