Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

о результативности, направленности и внутреннем устройстве знания, их предвосхитил Николай Кузанский (1401–1464). В начале 1450 года Кузанский был назначен кардиналом, а вскоре епископом Бриксена. Он относился к высшему духовенству и в этом качестве написал свои «Книги простеца»: «Простец о мудрости», «Простец об уме», «Простец об опытах с весами». Этими сочинениями он словно хотел прояснить для себя возложенную на него ответственность и осознать ее во всем объеме, существенно превышающем обязанности его сана.

В лице простеца, idiota, Кузанский создал персонажа, который уже на рубеже Средневековья и Ренессанса поднимает тему статуса, а именно – признанности и методологической направленности теоретического постижения мира.

Кузанский явным образом поднимает проблематику, представленную в «Теэтете» в форме притчи, но оформляет ее иначе.

Если Сократ дает слово фракиянке, заявляющей над персонифицированной теорией примат социального или, если осмелимся использовать анахронизм, требования «актуальности» и «релевантности», то у Кузанского говорит простец: простец, который, конечно, не подвергает сомнению статус знания, но тем решительнее ставит под вопрос притязания его институциональных представителей.

Современников, должно быть, удивил выбор такого персонажа. По обыкновению, простецами, idiótes, считались те, кому не хватало неотъемлемого: знаний, ума, светскости. Мысль о том, что столь второстепенная фигура могла бы на равных говорить с представителем влиятельных кругов, в середине XV века не могла не вызывать недоумение.

И действительно. Греческий корень idiós подразумевает уничижение, даже отвержение. Idiota традиционно считался тот, кто не может отделиться от собственного. Свое, частное изначально находится в безнадежной конкуренции с публичным, всеобщим, которое считалось критерием релевантности знания.

С точки зрения такой нормальности, в принципе возможной лишь в преодолении отдельного и частного, простец относится к тем, кто «вне порядка». Игнорируя ориентацию на признанное всеобщее, которая и для ученых, и для граждан разумеется сама собой, он, как гласит заключение, сам ставит под угрозу свою принадлежность, тем самым уже лишившись ее.

В середине XV века выбор такого персонажа, этого постороннего, совсем не ожидался от клирика столь высокого ранга. Однако Кузанский и не скрывает, что осознает собственный афронт. Более того, он вводит простеца в текст подчеркнуто «бедным» и «невежественным»[32]. Он отнюдь не отказывается от представлений, традиционно связанных с этим образом.

Однако уже в следующем предложении, не отменяя первого впечатления, дело принимает иной оборот. Далекий от признаков несуразности или оторванности от жизни, ассоциировавшихся с этим персонажем, idiota «с приветливой улыбкой» обращается к собеседнику, явно известному ритору, и тут же задает тему разговора. Сам зачин дает понять: простецким – отклоняющимся – выступает не поведение персонажа, но позиция, которую он занимает в последующей беседе и реализует живостью своей речи. К тому же улыбка простеца выдает его уверенность в своем деле.

Инициатива исходит от него, простеца. Такой рамки достаточно, чтобы отменить иерархический принцип распределения позиций. Решительность, с которой обесценивается соотношение ранга и признанной экспертизы, позволяет сосредоточить внимание на самóм деле: на обмене мнениями о том, на что способен человеческий ум сам по себе и по собственной воле, если только дать ему свободу.

Диалог начинается с прямого обращения к ритору, которое сразу приводит его в замешательство. Книжное знание – то есть та его форма, из которой, как будет сказано чуть позже, возникла система авторитетов, – сделало его, обязанного этой системе ритора, надменным. Однако надменность блокирует самовосприятие; теоретическое знание теряет дистанцию по отношению к себе и все больше увеличивает дистанцию по отношению к миру.

Истинное же знание, возражает простец, осознает самое себя и свои упущения; оно, согласно заимствованной из сократической традиции идее о мудром самоограничении, пребывает в стадии знающего незнания и признает себя таковым.

2

Исходит ли вмешательство простеца, в строгом смысле слова, извне – из-за пределов знания?

Здесь требуется различение. Эксцентричность персонажа вполне могла сойти за приемлемую: уже Павел предостерегал от исключительности мирового знания – «мудрости этого мира» (1-е Кор. 3:18–23), – которое смеет конкурировать с достоверностью веры, подрывая ее. Подобно францисканцам и адептам прочих инициатив народной набожности, простец заимствует у Павла его отмежевание от теологического академизма и наполняет его жизнью. Подле верного авторитетам книжного знания, с одной стороны, и достоверности веры, столь же склонной к самодостаточности, с другой, он открывает еще одно, совместимое с искренностью веры пространство знания, использование которого требует лишь отзывчивости того, кто с открытыми глазами идет по сотворенному Богом миру.

Задолго до того, как были найдены и хотя бы в общих чертах сформулированы такие парадигмы, как эмпиризм или сенсуализм, простец говорит о знании, внявшем «крику» «мудрости на улицах» (ср. Притч. 1:20). Ключевую роль играет метафора крика, зова. Мудрость на улицах следует за соблазнами мира, который хочет быть познан сам по себе и охотно раскрывается перед тем, кто настроен верным образом.

Очевидно, что простец не испытывает принципиального недоверия к науке. Однако он отвергает то, что кажется ему деформацией: отстраненность от мира и самодовольство.

В отличие от системы авторитетов, у Кузанского воля к знанию обретает свое направление, поддаваясь притяжению, исходящему от самих вещей, что также иллюстрирует неоднократно повторяемые «простоту» и «легкость»: это притяжение, «наподобие того, что ты наблюдаешь в отношении железа и магнита. А именно, железо имеет в магните начало своего истока; и когда магнит своим присутствием заставляет тяжелый и увесистый кусок железа подняться, железо <…> движется вверх, соединяясь со своим началом» (I, 16).

Образ магнетизма сообщает идею задействованной здесь силы. Новое начало в истории знания, к которому побуждает простец, кажется возможным потому, что притяжение являющей себя природы открывает пути к познанию с очевидностью, которой уже не нужно учитывать глас авторитета. Знание находит свой путь, внимая зову и следуя за ним.

Нетрудно заметить, что такое внимательное, интегрирующее аспекты эстетики и математики, логики и религии, вслушивание в «мудрость на улицах» еще не предчувствует тех лишений, которые претерпит в далеком будущем на фоне, говоря словами Гуссерля, «позитивистского ограничения идеи науки».

Простец не отрицает своего особого статуса. Вместо того чтобы вписываться в устоявшиеся структуры знания, он полагается на то, что данные ему возможности с лихвой компенсируют недостаток простецкости – необразованность, или, точнее, необученность – и даже окажутся соразмерны его положению.

Таким образом, космология, основанная на теологии творения, открывает возможность не относиться к фигуре простеца в очередной и всякий раз с презрением, но сделать его интересным и приемлемым собеседником – тем, кто берет на себя смелость думать, и думать самому, то есть из собственных сил, откровенно и своим языком рассказывая о том, куда привел его этот путь. На вопрос, не похож ли его подход к миру на пифагорейский, простец отвечает характерным уточнением («Простец об уме», 6/88): «Не знаю, пифагореец ли я или кто-либо другой. Знаю я