Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман

Такая аргументация метафизична. Она исходит из данного Богом порядка, который, поскольку ничто не может из него выпасть, предоставляет сингулярной экзистенции невообразимые возможности развития. Простец предстает образцовым воплощением такой возможности, данной человеку вообще и в целом. Опираясь на порядок мира, он обретает свободу. Наибольшее возмущение в фигуре простеца вызывает то, что он свободен. Он знает, что вправе говорить извне как отдельное лицо и со всем пылом своей самости.

Однако это извне не относится собственно к миру, и интересно наблюдать, как Кузанский делает предметом рассмотрения несостоятельность такой мысли. На возникший в разговоре об игре в шар вопрос, что увидел бы наблюдатель, встань он вне мира, ответ звучит так: ничего, кроме неделимой точки (I, 10). У такого человека, как бы вообще стоящего вовне, не было бы умственных средств, связанных с сотворенным миром, которые только и позволяют охватить полноту его явлений. Он был бы лишен элементарного, предшествующего всякому восприятию и познанию дара сопричастности предназначенному ему миру.

Несвободной в конечном счете вере в авторитет простец противопоставляет оправданную сопричастностью веру в собственную способность суждения: веру в автономию.

Это позволяет избежать самоисключения, с которым в платоновской аллегории столкнулся вернувшийся в пещеру. Кто приобретает опыт в эмфатическом смысле этого слова, как учил миф о пещере, тот рискует своей включенностью в разделяемую многими нормальность. Столкновение с внешним миром – с миром вне пещеры – действует как раздражитель, нарушающий структуру привычного и изолирующий того, кто все же решается выйти вовне.

Обещание причастности предотвращает этот эффект. В отличие от принадлежности к миру пещеры, широко обсуждаемую в теологической литературе Средневековья причастность невозможно утратить; она есть выражение сотворенности человека и, как говорит Кузанский, «прирождена» ему – concreatus. Лишь в контексте систематической замены метафизически обоснованной и ничем не рушимой причастности социально определяемой принадлежностью, в которой может быть отказано, и возможен аутсайдер.

Причастность позволяет рассматривать опыт не как нарушение, но как обогащение. Такая открытость оправдывает колоссальную убежденность, слышимую в высказываниях простеца. Однако эта уверенность – мысль, модерну чуждая, – исходит из смирения. Она основана на представлении о том, что Бог создал в человеке соратника, который, в отличие от остальных существ, не просто строго связан законами природы и идеально в них встроен, но, как свободное духовное существо, вносит свою лепту в то, чтобы в пределах своих возможностей совершенствовать его творение.

Огюстен де Сент-Обен

Портрет Мишеля де Монтеня

1802

Рейксмюсеум, Амстердам

Эта базовая вера в принадлежность к миру будет вплоть до самого Просвещения неустанно подпитывать сомнения в односторонности определенного, основанного исключительно на собственном авторитете подхода к миру.

Это в полной мере справедливо и для Мишеля де Монтеня (1533–1592), который подхватывает и укрепляет позицию простеца, созревшего до самостоятельного мышления: позицию «я», доверяющего своим чувствам и рассудку, выступающего достаточно «непринужденным и безыскусственным»[34], чтобы выразить свою дистанцию по отношению к стратегиям утверждения власти авторитетов. Об истине, пишет Монтень в «Апологии Раймунда Сабундского», нельзя судить, полагаясь на авторитет: la verité ne se juge point par authorité.

Как и у Кузанского, это возражение не столько направлено против авторитетов, сколько напоминает о том, ради чего все эти неимоверные усилия по добыче знаний: не ради социальной игры в признание, но ради возможной лишь на основе сознательного незнания направленности к истине.

Авторитет – величина не научная или философская, но социальная и политическая.

Исключительный статус сомнения в этой величине демонстрирует эссе об искусстве беседы (III, 8), в котором Монтень, в духе сократического метода Кузанского, дистанцируется от «бессмысленного упрямства» «схоластических силлогизмов». Вместе с ним в мир знания вошел «учительский» габитус, репутацию говорящего ценящий больше состоятельности его высказывания. Истина – в этом Монтень усматривает принцип авторитета – ставится в зависимость от престижа того, кому общество дает слово по причинам, лежащим вне порядка знания. В силу такого введенного, чуждого знанию смещения, авторизация, вместо того чтобы опираться на понимание дела, работает средствами «подавления». Консенсус, то есть управляемое действующими авторитетами согласие, подчиняет знание правилам и нормам конкретной среды.

Монтень критикует подверженность такой практики ложным предрассудкам и несущественным рассуждениям. Оглядка на одобрение со стороны тех, кто имеет право решать, пишет он, привело к тому, что среди ученых, чью работу он, впрочем, ценит и даже почитает, оказалось «бесчисленное множество» «умственно убогих людей».

Если это и критика, то удивительно небрежная и даже снисходительная. На самом деле она служит в первую очередь обозначению собственной позиции. «Опыты», написанные между 1571 и 1584 годом, не стремятся ни изложить ученые мнения, ни оспорить их. Они подступают к делу с самой основы: хотят выяснить, какие впечатления и переживания движут человеком, как он с ними обходится и как выстраивает для себя мир и действительность. Другими словами, они хотят вернуть знанию его серьезность, оградив его от несущественного.

Автор называет себя свидетелем этого масштабного изыскания. Такое самопозиционирование эффектно подчеркивает решимость, с которой он поднимает вопрос о привычной топографии социального, противопоставлении «внутри» и «вовне», и иронично ее переворачивает. 27 февраля 1571 года бывший мэр Бордо удаляется во внутренние покои своего дома, осознанно занимая позицию вовне. «Утомленный общественными обязанностями» – такими словами он объясняет этот знаменательный шаг, – он, «находясь в расцвете сил, решил скрыться в объятия муз, покровительниц мудрости; здесь, в спокойствии и безопасности, он решил провести остаток жизни, большая часть которой уже прошла».

За уходом «в объятия муз, покровительниц мудрости» очевидным образом кроется попытка освобождения: добровольно выбранное, а потому и более значимое отрешение от синекуры создает ситуацию, в которой оглядка на социально признанное и политически желательное отступает на второй план.

Как уже давно было замечено, отстранение Монтеня фигуративно продолжает idiota Кузанского. Как и диалоги последнего, «Опыты» агитируют за подвижное знание, которое очерчивает пределы, способные достичь заведомо человеческое и конечное знание. Plus ultra, к которому совсем скоро обратятся мыслители раннего Нового времени, суета беспрерывного самопревосхождения человека и его мира чужда обоим начинаниям.

Для обоих характерно и то, что они нигде не вступают в конкуренцию с системой авторитетов; они расшатывают ее, по-сократовски выступая за сдержанность знания, которое осознает собственные пределы. Часто упоминаемый скептицизм Монтеня и смирение, к которому призывает простец, агитируют за благотворную скромность, оберегающую знание от необдуманных поспешных выводов, чрезмерных ожиданий и ложных предрассудков,– за humilitas.

Однако гораздо сильнее, чем idiota Кузанского, повествующее «я» Монтеня выходит за ролевые рамки простого собеседника. Он расширяет взгляд на собственную экзистенцию, уравнивая субъект и объект, говорящего и обсуждаемого. Включая в текст самость «я», «Опыты» подхватывают нить, проложенную