Аутсайдер. Символическая фигура современности - Ральф Конерсман
Именно в такой ситуации Вольтер в 1759 году публикует снискавший успех роман «Кандид, или Оптимизм».
Кандид, заглавный персонаж, воплощает то, что по эту сторону Рейна зовется «дурностью», и Вольтер действительно характеризует своего протагониста как «немца»[38]. Кроме того, он называет его «милым», но также «простодушным» или «простосердечнейшим». Все эти качества сливаются воедино во фразе, которой умудренная опытом дама объясняет ему, кто он такой, после перенесенных злоключений: vous êtes étranger – «вы чужак»[39].
Если однажды будет предпринята попытка описания философской истории понятия «аутсайдер», этот речевой акт, это классифицирование голосом авторитета будет перспективным кандидатом на первое упоминание.
Что делает Кандида аутсайдером, вполне ясно: оптимизм, который внушил ему не кто иной, как сопровождающий его философ. Путевой нарратив романа испытывает на прочность широко тогда обсуждавшуюся, перешедшую из Античности сперва в христианство, а затем в Просвещение идею о том, что мир, каков он есть, в рамках своих возможностей устроен наилучшим образом.
Такое представление, такая чуть ли не сумасбродная с точки зрения Нового времени вера в надежность и достойность упорядоченного мира выступает истинной мишенью романа. Сюжет строится таким образом, чтобы столкнуть мечтателя Кандида с беспощадной реальностью, которая сможет выбить из него причуды метафизики. Так и происходит. Ссылаясь на землетрясение в Лиссабоне, 1 ноября 1755 года унесшее едва ли не сотню тысяч жизней, в том числе прихожан, Вольтер указывает на изменившуюся, даже обернувшуюся своей противоположностью очевидность мудрости на улицах. Вариант Кузанского себя исчерпал: мир предстает местом недостаточности и, безусловно, заслуживает критики, былое доверие к нему исчезло.
События романа демонстрируют такую коренную смену ориентации. Они складываются в сплошную череду неприятных и угрожающих случайностей, в нескончаемый опыт произвольности и крайней жестокости – о суровые испытания в итоге разбивается наивность главного героя вместе с его оптимизмом.
Современники восприняли роман Вольтера как ответ на самоинсценировку Руссо.
Еще не имея в арсенале самого понятия, Руссо предвидел век аутсайдеров, а также риски и возможности, которые такая форма бытия принесет с собой для всех индивидов. Напротив него – Вольтер, также претендующий на диагностику эпохи, предсказывает крах этой фигуры и эффектно его иллюстрирует. Финал романа агитирует за последовательный, постметафизический прагматизм, осуждающий отклонение как заблуждение и решительно его исправляющий. Человек, как гласит мораль «Кандида», создан для работы, а «не для покоя»: n’est pas né pour le repos.
Это говорит Панглос, философский наставник и близкий доверенный Кандида.
Необходимо учесть весь путь, который осмысление аутсайдерства прошло со времен Античности, чтобы оценить значимость этого заключительного утверждения. Суть его в том, что персонажи романа наконец уступают, отворачиваются от метафизики и торжественно отрекаются от своей étrangeté.
Извне
Гюстав Курбе
Побережье в Палавасе
1854
Музей Фабра, Монпелье, Франция.
© Musée Fabre de Montpellier Méditerranée Métropole – photographie Frédéric Jaulmes
Аутсайдеры
Люди, которые каким-то образом отличаются от других и сталкиваются с враждебной реальностью, существовали во все времена. Мифы и сказки знают об этом не понаслышке. Они повествуют о чудаках, простаках и добряках; о гадком утенке, белой вороне и паршивой овце; об Андрее-ротозее, Федюшке-вертушке и Петре-самолете[40]. Не стоит забывать и о козле отпущения, на которого добропорядочные люди навьючивают свои грехи и отправляют в пустыню, чтобы он сгинул там вместе со своей ношей.
Именам и образам нет числа.
Однако аутсайдерство – особый случай. С исторической точки зрения это поздний продукт в широком смысле политического, вытекающего из самосознания модерного общества, обращения с проявлениями социального отклонения.
1В своей специфической форме аутсайдер – дитя модерна.
Его появление предполагает беспрецедентную динамику гражданского общества, воспринимающего себя уже не как данность, но как собственный проект. Аутсайдерство – это феномен, который вырос из европейского понимания общества и политических ожиданий, с эпохи революции связанных с концепцией социального.
В ретроспективе появление аутсайдера позволяет заключить о движениях на глубинных уровнях социального – движениях, которые специально введенные науки, науки о социальном, с самого начала модерна постоянно сопровождают, тщательно измеряют, регистрируют и комментируют в зависимости от политического контекста.
Преобразование, начавшееся во второй половине XVIII века в поле социального, заключалось в неведомом доселе росте рефлексивности. Общество модерна неотъемлемо связано с представлением о том, что оно само может объяснить свою природу и – здесь пересекаются интересы политики, социальных наук и управления – взять свои судьбы в собственные руки. Социальный мир не должен быть просто данным и просто быть; модерн добавляет к этому ожидание, что обществу можно придавать форму в соответствии с актуальным идеалом времени. В стремлении подчинить себе то, что некогда называлось судьбой, оно и видит свою задачу и, более того, свою нормальность.
С точки зрения истории идей, как мне кажется, очевидна беспрецедентность такого развития, которое, пусть и в упрощенном виде, принято описывать как секуляризацию.
Чем больше блекла весть откровений, тем яснее выделялась реальная фикция общности, обещавшей восполнить все, что было утрачено с опустошением небес. Современное общество по сей день откликается на эту идею, на обещание инклюзивности общности и «мы». Вновь и вновь – и нередко с разрушительными последствиями – оно поддавалось искушению собственными ресурсами соответствовать «чувству абсолютной зависимости»[41], о котором на пороге модерна говорил Фридрих Шлейермахер, и выдать себя за адресата ставшей бесцельной тоски по чему-то, что дает опору, обязывает и объединяет.
Социальные науки, сопровождающие этот проект с самого начала, довольно быстро придумали себе назначение: заполнить эту пустоту. Совместно с политикой они сделали все возможное, чтобы переписать предназначаемые прежде для сферы трансцендентного благие вести – равенство, братство, справедливость – и превратить их в пункты политической программы. Едва ли они хоть раз довольствовались тем, чтобы просто наблюдать за обществом. Они хотят укрепить его и направить на путь прогресса: путь совершенствования самого себя.
Кто искушен в истории науки, тот помнит данное Огюстом Контом определение социологии как постхристианской, научно обоснованной religion d’humanité[42]. «Постепенная эрозия веры», согласно чаяниям основателя дисциплины в ее современной версии, открывает путь к «спасению» – но не как раньше через молитвы и песнопения, а «через общество».
Появление аутсайдера и этого понятия предполагает данность такой конфигурации: беспрецедентное самовозвышение организованной социальности, которая с началом модерна берет в свои руки классический вопрос о принадлежности и характерным образом обостряет его.
В отличие от классической, данной порядком вещей причастности, социальная принадлежность может утратиться. В обществе, которое оберегает свою сплоченность и, чтобы сделать ее ощутимой, прибегает к воображаемому авторитету большого «мы», принадлежность становится экзистенциальным вопросом. Аутсайдер олицетворяет собой те риски, которым индивиды подвергаются в современном, склонном к самоидеализации обществе. Слово удобно оказывается под рукой, когда нужно обозначить тех, чье каким-то образом отклоняющееся поведение или мнение подрывает стремление к чему-то