Время, вперед! - Артём Март

Я обходил посты, когда ноги сами привели меня во двор к дому Фарука.

Не потому, что я ждал там чего-то конкретного. Просто это был один из ключевых узлов всего нашего стихийного лагеря, и мне хотелось убедиться, что всё в порядке.

Одинокий, не молодой уже Фарук, работавший по большей части наемным пастухом, вежливо предложил отдать нам свое бедненькое подворье, чтобы там могли разместить пленных.

Туман всё ещё висел над кишлаком, серый и влажный, и звуки в нём тонули, как в вате.

Во дворе горел небольшой костер.

Двое десантников сидели у огня и ждали, пока разогреется тушенка. Тянули к пламени руки, чтобы прогнать зябкую сырость из тела.

Увидев меня, оба подобрались, но вскакивать не стали, просто встали, заметив, что я иду к ним.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик, — сказал тот, что был помоложе. Долговязый парень с оттопыренными ушами, которые делали его похожим на летучую мышь. Он говорил быстро, словно боялся не успеть высказаться. — А мы тут как раз дежурим.

— Как обстановка, бойцы?

Десантники переглянулись. Долговязый пожал плечами.

— Да… Всё тихо, товарищ прапорщик. Пленные сидят смирно. Один только воду просил, но я ему не дал, потому что товарищ старший лейтенант приказали воду давать по расписанию, а до этого ещё полчаса. Вот я и не дал. Только пленный стал ругаться. Да и ладно. Я все равно не понимаю, че он говорит.

— Ты бы ещё про погоду доложил, Ларин, — лениво перебил его второй десантник. Он был постарше, скуластый, с узкими, почти азиатскими глазами и добродушной ухмылкой, которая не сходила с его лица, даже когда он молчал. — Всё тихо, товарищ прапорщик. Сидят, как мыши. Даже тот, который молился, и тот затих.

— Молился? — переспросил я.

— Всю ночь, зараза, бубнил, — пожаловался первый и поёжился. — Я уж думал, не выдержу, пойду его успокою. А Худояров говорит — он покосился на второго, — говорит: «Не тронь, это он не тебе, это он Аллаху». Ну, Аллаху так Аллаху.

Боец вздохнул.

— Тут и так последнее дежурство, перед рассветом, — самое гадкое. Так теперь еще и он со своим бубнежом.

— Ты, Митя, в карауле, — заметил Худояров. — Тебе такие мелочи должны быть побоку.

— Да? — боец, названный Митей, украдкой зыркнул на Худоярова. — Эт когда ты у нас такой дисциплинированный стал, а?

— А вот покажу тебе, когда, — все с той же ухмылкой проговорил Худояров.

— Так, братцы. Отставить, — беззлобно перебил его я.

Бойцы приосанились.

— Это… виноваты, товарищ прапорщик, — растерянно улыбнулся Митя Ларин, — мы ж это так… шуткуем…

Я усмехнулся. Эти двое напомнили мне моих пограничников — такие же разные, но притёртые друг к другу, как старые сапоги. Ларин, суетливый и болтливый, компенсировал неопытность разговорами. Худояров, невозмутимый и ироничный, прикрывал его тылы. Хороший экипаж.

— Кто сейчас на дежурстве? — спросил я.

— Так… Матвеев с Хмуриным, — пожал плечами Ларин. — Они внутри дежурят.

— А вы когда заступаете?

— После обеда. Через два часа.

— Ничего такого не видели? — я глянул сначала на одного десантника, потом на другого.

— Да… Никак нет, — покачал головой Ларин.

— Никак нет, товарищ прапорщик. Все спокойно, — подтвердил Худояров.

— А что американец? — спросил я.

— Сидит, — ответил Худояров. — Молчит. Я к нему утром заходил, проверял. Связан нормально, не ослабло. Только смотрит, как волк. И не жрет ничего.

— Я ему говорю: жри, мол, пока дают, — встрял Ларин. — А он зыркает. Наверное, по-нашему ни слова не понимает. Или притворяется. Вот я думаю, может, ему пальцем показать? На еду? Чтоб понял?

— Он понял, — сказал я. — Не волнуйся.

— Ага, — Ларин оживился. — Я так и думал. Он, наверное, специально молчит. Как шпион. Чтоб мы расслабились, а он потом — раз! — и сбежит. Но мы не расслабляемся. Мы бдим.

— Бдим, — подтвердил Худояров с той же ленивой ухмылкой. — Особенно Ларин. Он даже во сне бдит.

— Да ну тебя! — Ларин пихнул напарника локтем. Тот только хмыкнул.

Я уже собирался уходить, когда появился Саша. Он нёс миску с едой — обычную порцию для Грейвза.

Однако я сразу заметил, что он идёт как-то не так. Саша был слишком напряжён. Шел как-то слишком прямо, будто бы нарочито показывая всем свою осанку. Смотрел он прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Рука, придерживающая миску, чуть подрагивала — едва заметно, но я уловил этот момент.

— Паша, — окликнул его я.

За долгое время службы, после того как мы поменялись с ним и именами, и биографиями, я думал, что уже давно привык быть Сашей. Однако, когда тут появился мой брат, нет-нет да и приходилось припоминать, как его позвать, чтобы не оговориться.

Саша будто бы сначала не заметил меня, но когда я позвал его снова, он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но я это увидел. Его глаза на мгновение расширились, потом сузились. Он поджал губы.

— Несешь Грейвзу обед?

— Ну… Да… Верней — так точно, — пробурчал Саша растерянно, — а что?

При этом Саша замедлил шаг, будто бы чего-то от меня ожидая.

— Все нормально? — спросил я.

Бойцы-десантники тоже переглянулись. Да так, будто бы и они почувствовали Сашины скованность и растерянность.

— Ну… Ну да — пожал плечами Саша.

Я промолчал. Что-то странное было в поведении брата.

— Пойдем вместе, — сказал я. — Я проверю Грейвза.

Саша будто бы испугался.

— Да… Да зачем? Я сам! Чего его проверять-то? Сидит да сидит…

— Пойдём, — повторил я и уже двинулся к сакле. — Вот и посмотрю, как он там.

Саша помедлил. Я чувствовал его лихорадочный, какой-то мечущийся взгляд. Потом он кивнул и пошёл следом.

Внутри сакли было темно и сыро. Пахло глиной и немытым телом. В первой, мужской скромной комнатке дежурили часовые. Во второй — за ветхой деревянной дверью, сидел пленник.

Я поздоровался с парнями, и мы с Сашей прошли во вторую комнату.

Грейвз сидел у дальней стены, руки связаны за спиной.

Когда мы вошли, он поднял голову и перевёл взгляд с меня на Сашу. Его глаза, холодные и настороженные, задержались на моём брате чуть дольше, чем на мне. Он что-то почувствовал. Может быть, напряжение. Может быть, его страх. У пленных часто обостряются чувства. Ведь они всегда чего-то ждут.

Саша поставил миску на пол. Выпрямился. Его рука на мгновение дрогнула у пояса — но не двинулась дальше. Он просто стоял, опустив плечи, и смотрел в стену.