Время, вперед! - Артём Март

Я задержался ещё на пару секунд. Просто чтобы убедиться, что всё спокойно. Потом вышел. Саша вышел следом.

Когда мы отошли достаточно далеко от сакли, я остановился и повернулся к нему. Протянул руку ладонью вверх.

— Дай сюда.

Он замер. Попытался изобразить непонимание.

— Что?

— Пистолет.

— Да ты че? Нету у меня никакого пистолета!

— За поясом, справа, — невозмутимо проговорил я. — Я заметил, ещё когда ты к сакле подходил.

Саша заколебался. Его лицо застыло. Потом он медленно, не глядя мне в глаза, достал ТТ и протянул его мне. Я взял оружие, патрончик и магазин. В патроннике остался патрон. Магазин тоже был полным. Я поставил пистолет на предохранитель и убрал за пояс.

— Совсем без оружия ходить — не дело, — пробормотал Саша угрюмо.

— Если потребуется, — ответил я, — я верну тебе автомат. А пока — приказ остаётся в силе. Никакого оружия.

Он ничего не ответил. Просто стоял, опустив голову, и смотрел в землю.

— Не дрейфь, — проговорил я уже тише, — скоро все закончится.

Саша посмурнел лицом. Не ответил.

— Ты должен понимать, для чего я все это делаю, — сказал я.

— Да-да, — нервно поспешил ответить Саша, — чтобы защитить меня и все такое… Можно мне уже идти?

Я поджал губы.

— Иди.

Саша развернулся и пошёл прочь. Ларин и Худояров, видевшие эту сцену, переглянулись, но промолчали. Я был им благодарен за это.

Палатка Абдул-Хакима стояла на окраине кишлака, у старой чинары. Десантники разбили её вчера, когда дом лекаря заняли под содержание Каримова. Абдул-Хаким не жаловался. Он вообще редко жаловался. Принял свою судьбу с тем спокойным фатализмом, который свойственен людям, пережившим слишком много потерь и невзгод.

Я откинул полог. Внутри пахло сухими травами и спиртом — запах, который я уже привык ассоциировать с этим человеком. Абдул-Хаким стоял у походного стола и помешивал варево в котелке, стоящем на походной печке. Увидев меня, он оживился.

— Саша! Заходи, заходи. Как раз вовремя. Оман почти готов.

Я сел на табурет. Лекарь суетился, переставлял пузырьки, что-то бормотал себе под нос. Я молча наблюдал за ним, давая мыслям отстояться.

— Как твои люди? — спросил он, не оборачиваясь. — Большой человек и хромой? Я всегда забываю их имена.

— Громила с Гороховым? Живы, — ответил я. — Даже веселы. Громила, оказывается, у нас салоед, опять сало у десантников выменял. На часы. Горохов ворчит, что нога болит, но ходит.

— Хорошо, — Абдул-Хаким кивнул. — Я дал им мази. От ран и от спины. Большому человеку особенно нужно. У него раны глубокие, хоть и заживают быстро. Медведь — это страшный зверь.

— Спасибо тебе, Абдул-Хаким.

— Аллах милостив, — он развёл руками. — И к вам, шурави, тоже.

— Как у тебя с десантниками? Парни не беспокоят?

— Ай… Я даже рад, что они пришли. Сначала боялся. А теперь ничего! Шурави приветливые. Нет-нет, да что-нибудь и выменяют: сахар, табак, мазь какую от мазолей, или еще что. Вон, дали палатку, чтоб мое добро под дождём не мокло! Аллах-Аллах, хорошие ребята!

Абдул-Хаким застучал какими-то горшками. Вдруг его суетливые движения исчезли, он замер на месте. Вздохнул.

— Но больше всего я остался рад, что живой до сих пор, — он вздохнул.

— Я тоже рад, — я улыбнулся. — Ты нам помог. И все еще помогаешь.

— Мне… — Абдул-Хаким погрустнел, — мне жаль, что не все остались живыми.

— Это война, Абдул-Хаким.

— Да. Война, — он глянул на меня. Но совсем мельком, будто бы боялся обжечь лицо моим взглядом. — Надира жалко. Он был хорошим человеком.

— Хорошим. Хоть и немного запутался.

Вдруг Абдул-Хаким собрался с силами, чтобы взглянуть на меня.

— Я буду молиться за него каждый день. Да упокоит Всевышний его душу.

Сказав это, Абдул-Хаким вернулся к своим горшкам. Потом он взял котелок, в котором остывал отвар, перелил густую тёмную жидкость во флягу и протянул мне. Я взял её, взвесил в руке. Фляга была тяжёлая. Полная.

— Отлей половину, — сказал я.

Абдул-Хаким замер.

— Ты решил отвыкать от омана?

— Да. Пора.

Он помрачнел. Взял флягу, аккуратно перелил часть обратно в котелок. Руки его чуть дрожали.

— От этого могут быть недомогания, — проговорил он. — Слабость, боль в костях, бессонница. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И ты всё равно хочешь?

— Да.

Он вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Протянул мне флягу — теперь вдвое легче.

— Ты упрямый человек, Саша. Но я тебя уважаю.

Я усмехнулся, принимая флягу. Сделал глоток. Горечь обожгла горло, но я уже привык к ней.

— Скажи, — Абдул-Хаким вдруг стал серьёзным, — ты не чувствовал в последнее время ничего странного? Проблем со сном? Рези в сердце? Тошноту?

— Всё хорошо, — ответил я.

Он посмотрел на меня недоверчиво, но кивнул.

— Ты молодой. Может быть, болезни после приёма омана обойдут тебя стороной. Иногда так бывает. Аллах милостив.

Я промолчал. Он вернулся к своему столу и вдруг упомянул, словно между прочим:

— Твой брат заходил сегодня.

Я насторожился.

— Когда?

— Часа два назад. Просил мазь от стёртых ног. Я дал. Но он был какой-то… странный. Нервный. Смотрел в сторону, всё время молчал. Я спросил, всё ли у него хорошо, а он только рукой махнул и ушёл.

— Он тебе что-нибудь ещё говорил?

— Ну… Нет… Спрашивал только, какие у меня сегодня планы. А так больше ничего. Он хотел зайти попозже еще раз, если ему не хватит мази. Просто…

— Он кажется тебе странным?

Абдул-Хаким вздохнул.

— Мне кажется, его что-то беспокоит, Саша.

Я кивнул.

— Так и есть. Но я приглядываю за ним.

— Хорошо. Инша Аллах. Просто я хотел предупредить. Хотел, чтобы ты обратил на это свое внимание.

Я кивнул, стараясь не показывать своей настороженности.

— Ладно, спасибо тебе, Абдул-Хаким, — я встал, — надо идти.

— Кстати. Если понадоблюсь, я буду тут до трех часов дня, — снова засуетился лекарь, — потом пойду к Мустафе Хуруму. Он просил продать ему средство от крыс.

— Спасибо, учту, — сказал я, направляясь к выходу из палатки.

Абдул-Хаким тем временем снова засуетился у стола. Я уже поднялся, собираясь выйти на улицу, когда его движения стали резкими и какими-то нервными. Он принялся перебирать пузырьки, заглядывать под бумаги, шарить руками по столу.

— Что такое? — обернулся я. — Что-то потерял?

— Я помню, что оставил его здесь, — пробормотал он. — Вот тут, с краю. Маленький такой пузырёк, тёмного стекла.

— Что оставил?

Он поднял на меня глаза, и в них была растерянность пополам с тревогой.

— Крысиный яд, — сказал он. — Пузырёк с крысиным ядом. Он пропал.

От автора:

*