Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Автор в очередной раз напоминает: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

30 августа 1980 года, суббота

Вот и лето прошло

Женщина выбежала на дорогу и остановилась, широко раскинув руки, лицом ко мне.

Я затормозил, не резко, чтобы не занесло на мокром асфальте, а плавно, как отрабатывал на курсах вождения совсем недавно, и недели не прошло.

«Матушка» остановилась в полуметре от женщины. Хорошо, что я осторожный ездок. «Матушка», то есть «Волга» спецсерии, с американским мотором, может бегать очень и очень резво, но это не для меня. По городу держу скорость потока, а где потока нет — то и вовсе неспешно. И потому ни разу не столкнулся, не зацепил, не врезался. У «Матушки» за всё время всего и ущерба что две пулевые пробоины, но заделаны аккуратненько, не знаешь — не разглядишь.

Милиционер уже торопился к нам.

Дело было у въезда на территорию нашего дома. С недавних пор во двор запросто не попадёшь: шлагбаум, круглосуточный милицейский пост, пропускная система. Объяснили, что это по случаю Олимпиады, но вот Олимпиада закончилась, а милиция осталась. Меня беречь. Нас всех беречь.

— Чижик! Чижик! — крикнула женщина. Ба, да это Галина! Не Брежнева, нет, другая Галина, баронесса Шифферс. Баронесса шутейная, жена Яши Шифферса, который из прихоти называл себя бароном. Яша поступил в мединститут после армии, но, оглядевшись, ушёл на производство, автомехаником, и преуспел настолько, что сейчас руководил молодогвардейским гаражом, то есть гаражом издательства «Молодая Гвардия». Настоящие молодогвардейцы о таком гараже вряд ли мечтали. Они о другом мечтали, да.

Я выбрался наружу:

— Что с тобой, Галина?

Она стояла под редким дождем, в польском плаще, по лицу ее катились не то дождинки, не то слёзы.

Действительно, что? Почему бросается под колёса?

— Яша… — она заплакала. Натурально, это не дождь.

— Что с ним?

— Он… — замялась Галина, поглядывая в сторону приближающегося милиционера.

— Погоди, поговорим с глазу на глаз, — сказал я.

Милиционер, видя, что я разговариваю спокойно, перешел на шаг, но сколько тут идти, десять секунд.

— В чем дело, гражданка? — спросил он.

— Это моя знакомая, — ответил я.

Милиция меня знает. Меня многие знают, особенно после Олимпиады: на всю страну показали, как я поднимался к чаше Олимпийского огня с факелом. Крупным планом — чтобы отвлечь от суеты вокруг потерявшего сознание Крушаунскаса, баскетболиста, который и должен был зажечь огонь Олимпиады, но не смог. По независящим от него причинам.

Но милиция знает меня не только как факелоносца и не только как шахматного чемпиона, милиция меня знает как отца внучки — или внучек? — главы государства, товарища Стельбова Андрея Николаевича. И ещё как капитана госбезопасности, человека вооруженного и очень опасного: слухи о количестве подстреленных мною злодеев разнились, но многих, многих он (то есть я) — того-с. И поэтому все милиционеры, задействованные в охране объекта, Дома На Набережной, имеют приказ оказывать мне всяческое содействие. И сержант — а погоны говорили, что это сержант — был готов это содействие немедленно оказать.

— Знакомая?

— Добрая знакомая. У нас всё в порядке, — успокоил я сержанта. — Поднимайте шлагбаум.

Сержант козырнул и побежал выполнять.

Конечно, я, хоть и капитан, этому сержанту ни разу не начальник. Но умный сержант ли, капитан или даже генерал — все они знают: лучше перекланяться, чем недокланяться. А вдруг меня тестюшка спросит, как служит сержант Ляпкин-Тяпкин? А я скажу, что хорошо служит сержант Ляпкин-Тяпкин. И станет Ляпкин-Тяпкин старшим сержантом!

Я усадил Галину в авто, сам вернулся на водительское место и мы проехали под открывшемся шлагбаумом во двор, проехали по двору, и остановились у двенадцатого подъезда. Галина никогда у нас не была, не доводилось как-то, и смотрела на сам дом и на дежурного в подъезде с опаской.

Лифт поднял на восьмой этаж. Хороший новый лифт, заменили совсем недавно. Зеркала, чистота, тишина.

На площадке — две двери. Прочные, дубовые. У каждой двери два замка. Как в школьной задачке. Один замок чехословацкий, другой — швейцарский. Это на нашей двери. На второй двери — не присматривался, производителей не знаю. Я же не домушник. Композитор я. И шахматист.

— Проходи, — я распахнул дверь.

Она вошла, опять же опасливо.

Квартира у нас большая. Пять комнат, в сумме двести квадратов. Плюс коридор, а по сути, холл, а еще кухня, ванная, ватерклозет, кладовки — еще сто квадратов, или около того. Простор. В квартире этой жил сначала нарком, потом маршал, генералы армии, а теперь вот — мы. Я, Лиса Надежда, Пантера Ольга, и мелкие — Ми и Фа.

А барон Яша и баронесса Галина живут пока в комнатке в общежитии. Контраст? Контраст. Правда, терпеть им недолго — весною следующего года получат квартиру в Олимпийской деревне. Может, и раньше — как приведут в порядок помещения, в которых жили спортсмены всех стран. Подождать до весны — не срок. Особенно для провинциалов, ждущих жилья порой полжизни.

Я принял у Галины плащ, а затем провёл гостью на кухню. Ну, а куда еще? Гостиная у нас — за шестьдесят квадратов, потеряется. Гостиная для больших приемов, которых у нас почти и не бывает. Даже не почти, а совсем пока не бывает. Может, позже. А кухня — для советского человека место родное, привычное. И холодильник под рукой, и плита, и, по новой моде, даже маленький телевизор, чтобы всегда быть в курсе событий в стране и за рубежом. Мы ж не какие-нибудь обыватели, которых ничего, кроме собственного благополучия, не интересует, мы — люди советские. Живем интересами и страны, и мира.

Я усадил Галину на венский стул, достал из холодильника бутылку «боржома», откупорил и разлил по стаканам, ей и себе.

Она отпила глоток, отпила другой, пытаясь успокоиться.

— Надежда и Ольга сейчас в командировке. Стройотряды, и всё такое. Мелкие с бабушками на даче, — обрисовал обстановку я. — Теперь рассказывай, что случилось с Яшей.

— Он… Он