Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Время от времени пешеходы махали руками, пытались привлечь внимание водителей, но такси куда-то пропали, а частники помнили инструкции, данные на время Олимпиады — никогда не подвозить незнакомцев. Возможны провокации! Ты его подвезёшь, а он даст тебе отравленную жвачку, или, того хуже, доллар. Незаконная валютная операция.

Я ехал привычным маршрутом. В Спорткомитет. Позвонили, и попросили прибыть. Ну, если я ничем более срочным не занят. Товарищ Павлов приглашает.

Товарищ Павлов не самая великая фигура в Москве, но всё же значительная. Если зовёт, то стоит прийти.

Вот я и отправился на зов. Недалеко ведь.

Выйдя из автомобиля, я сразу раскрыл зонтик. Он у меня большой, чёрный, самораскрывающийся, Западная Германия. Получилось опять как в старом чёрно-белом фильме, ну, а как иначе, костюм дождь не любит. Быстренько дошел до входа, почти и не промок.

По случаю Олимпиады всё в Спорткомитете сияло и блестело: весной был ремонт, и ремонт с размахом. Чтобы перед державами не было зазорно.

Сергей Павлович ждать не заставил, принял сразу. Внимательно посмотрел на меня — как, впечатлился?

Скорее да, чем нет. И паркет новый, и ковры на паркете, и мебель югославская, и радиола «Симфония» в одном углу, а телевизор с большим экраном в другом. И ещё — японский кондиционер воздуха, включенный, несмотря на прохладную погоду. Сразу видно, что страна на спорте не экономит, средств не жалеет.

Поговорили о том, о сём, осторожно обходя углы. Павлов спросил о самочувствии. Прекрасное самочувствие, просто прекрасное. Не меня же отравили в день открытия Олимпиады. Хотели, может, и меня, но выбыл из строя Крушаунскас. Нет, ничего страшного, он давно восстановился, но в историю вошёл я, а не он. Это я поднялся к чаше Олимпийского огня с факелом, а должен был — он. Кому, стало быть, выгодно случившееся? Получается, мне. Нет, лично меня не подозревают, я не мог это сделать физически, но вдруг кто-то сделал это в моих интересах? Таинственный друг?

Я-то знал, что нет, что лишь по случайности напиток с клофелином достался баскетболисту, а не шахматисту, а то бы это я упал на беговой дорожке, но — никогда не оправдывайся, учил дедушка, и я не оправдывался. А раз я не оправдывался, никто не смел и обвинять. Однако осадок остался. Поглядывают на меня уважительно: этот на всё способен, возможности его воистину безграничны! Я и сам по утрам смотрю в зеркало с опаской.

— Знаю, что время ваше дорого, — сказал Павлов — потому перехожу к главному.

Я скромно кивнул, мол, переходите, не возражаю.

— Как вам, конечно, известно, на Кубе в сентябре пройдёт крупный международный шахматный турнир, посвященный победе кубинской революции.

— Слышал, — сказал я без воодушевления. — От нашей страны едут Смыслов и Полугаевский.

— Да, так планировалось… Но… По состоянию здоровья оба они не смогут принять участие. Куба, тропики, жара.

— Что ж, тропики — это не всякому подходит. Чигорину тоже в Гаване игралось неважно.

— Чигорину? Ах, да, Чигорину… Но встал вопрос: кого послать вместо них?

— Уверен, что в нашей стране много молодых талантливых шахматистов, которые с радостью отправятся в Гавану, — опять же равнодушно сказал я. Затея Павлова проста и бесхитростна, не буду облегчать ему жизнь.

— Есть и молодые, и талантливые, это верно. Но турнир в Гаване особенный, и потому для поездки требуются не просто молодые и талантливые, требуются шахматисты известные, и не просто известные, а знаменитые. Чемпионы требуются.

— Осталось уговорить Ротшильда, — пробормотал я.

— Простите, не понял… Какого Ротшильда? У нас есть такой гроссмейстер?

— Из анекдота Ротшильда, Сергей Павлович. Не обращайте внимание, это я реплику в сторону бросил. Над оперой работаю.

— Ну да, над оперой, — Павлов, несомненно, знал, что я композитор. Как не знать, если «Малая Земля» по-прежнему в репертуаре «Большого», пусть и спустилась с первых мест на последние. А «Пустыня» до сих звучит на короткой волне. Не вся целиком, но и этого довольно. И «2026» звучит, хотя пессимизм — не самый ходкий товар.

— Именно над оперой, — твёрдо сказал я. — Международный проект.

Против международного проекта Павлов возражать не мог. Хотел, я по глазам видел, но не мог.

— Знаете, Михаил Владленович, я слышал от разных людей, вполне творческих, что порой смена обстановки придает их работе особый толчок, поднимает на новую высоту, превращая талантливое произведение в гениальное. Пушкин ездил в Арзрум, Гоголь в Рим, Тургенев в Париж. «Пиковую даму» Чайковский сочинял во Флоренции…

А он подготовился, Павлов. Аргументирует.

— Всё верно, Сергей Павлович, всё верно. Новое место, новые знакомства, новый опыт позволяют по-новому взглянуть на казалось бы обыденные вещи.

— Именно! Вот и Куба, строящая социализм под боком насквозь капиталистической Америки, способна дать многое, — развивал комбинацию Павлов.

— Возможно, — мой ответ был вял и уныл.

— Почему бы вам не побывать в этой удивительной стране?

— Почему бы… — эхом отозвался я.

— Багровая заря, пальмы. А какие там девушки, — закатил глаза Павлов.

— Девушки? — я слегка прищурил левый глаз, как это делают в кино снайперы, выцеливая вражеских президентов.

Павлову вдруг стало неуютно, и он пошел на попятную:

— Я исключительно в плане искусства…

О Сергее Павловиче ходили слухи, что он в бытность комсомольским вожаком всея страны якобы предавался нехорошим излишествам, и ладно бы предавался, но ведь потратил на это очень много комсомольских денег — на мероприятия с избранными комсомольскими активистками. Собственно, именно поэтому его — опять же якобы — перебросили на спорт.

Но во всем мире, не только у нас, обо всяком, кто хотя бы на вершок выделяется из толпы, ходят всяческие враки и небылицы. Или былицы.

— А что… — я оглянулся, словно кого-то ища, — а что с товарищем Миколчуком?

Павлов руководит советским спортом в целом, а Миколчук — конкретно шахматами, и международные турниры — его компетенция. Неужели спровадили на пенсию Адольфа Андреевича?

— С товарищем Миколчуком всё в порядке, — успокоил меня Павлов. — У товарища Миколчука инфаркт миокарда, но он уже поправляется, и, надеюсь, скоро вернётся к работе.

— Это радует, — сказал я.

Мышление чиновника, оно особое. Для чиновника беда — понижение или отставка, а инфаркт, что инфаркт, инфарктов бояться — в начальство не идти. И то, что ответственные чиновники горят на работе, не щадя здоровья, зачастую самая