Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— И часто ты так помогаешь курфюрсту? — продолжал генерал всё так же осторожно.

— Да уж раз или два в месяц, а бывает, что и чаще, — отвечала ему «племянница». Судя по всему, она начинала понимать, куда клонит генерал. — Вам не о чем беспокоиться, дядюшка.

— Так уж и не о чем? — сомневается барон. — Ты мне скажи, ты снимаешь приступы его боли зельями или… как и мне, наложением рук?

— Сначала наложением рук, — говорит Агнес. — А потом, когда главная боль отходит, доктор даёт Его Высокопреосвященству маковый настой для забвения и сна.

— Значит, ты лечишь его руками? — для себя уточняет генерал. — И кто об этом знает?

— Дядюшка, вам не о чем беспокоиться, — твердит Агнес.

— Лечение руками… Это же прямая ворожба, — напоминает ей генерал. — Кто при том присутствует? Доктор присутствует?

— Доктор, ближайшие к архиепископу монахи и монахини, — раскрывает тайну Агнес. И так как «дядюшка» молчит в своём углу, она говорит дальше: — То ближний круг, преданные нашему святому отцу люди. Никто о таком никогда болтать не посмеет, да и не называют они моё лечение «ворожбой», все говорят «исцеление», я не ворожея, я целительница…

«Вот как, оказывается, она стала вхожа в дом курфюрста».

Конечно, это всё объясняло. Волков на себе знал, как умеет эта молодая женщина помочь в изнурительной, долгой и болезненной немочи. Возможно, это была одна из причин, что он её не бросил давным-давно где-то на просёлочной дороге.

— Когда-нибудь архиепископ Ланна, как ты говоришь, твой святой отец, умрёт, — напомнил он ей.

— Его Высокопреосвященство крепок, — заверила его Агнес. — Штакельберг уверяет, что если следить за его сердцебиением, то он ещё лет семь или восемь протянет, даже со своей подагрой. А умом старик ещё крепок… Так что…

— Ну через восемь лет всё одно упокоится, и что ты тогда делать будешь? — не отстаёт от неё генерал.

— Ничего, — абсолютно спокойно отвечала ему дева. — Иной придёт, и с ним как-нибудь уговорюсь. У всякого своя хворь имеется, — она действительно была уверена в себе. — У одних телесная, у других душа болеет. У кого подагра ноги разгрызает, а кто иной мальчиков любит, или золото без меры, или жён младых душить тайно. Про всякого всё узнаю и уговорюсь.

— А вдруг не уговоришься? — настаивает Волков. — Вдруг придёт такой, как отец Бартоломей, епископ Малена. А он лют, он ворожбы на дух не терпит. Что тогда будешь делать?

— Отец Бартоломей? Это которого из Трибунала вы устроили в епископы? — и тут вдруг Агнес так фыркнула неприятно, а потом засмеялась нагло и грубо, словно не веселилась, а смеялась от досады и со зла, смеялась, как не подобает смеяться деве благородной, и уже после говорит:

— Ежели такой в Ланн заявится, так я к вам подамся, вы к тому времени большую силу наберёте, если не помрёте, конечно, — и снова смеётся.

И этот смех был нехорош, и этот её тон был так мерзок, что сделалось генералу от них не по себе. Словно ветер ледяной в одно мгновение грудь до костей пробрал. Даже плечо старой, забытой болью тронуло. Он поёжился и потёр больное место, а после сжал в кулак левую длань. Смотрит генерал на Агнес и не видит девы прекрасной, как будто и не было её, а с ним только чернота холодная в карете едет.

«Вот и полезло из неё всё то, что она научилась так искусно прятать от людей. И как только люди, как Брунхильда или жена моя, её такой никогда не видят? Не замечают её черноты?».

Это было ему абсолютно непонятно. И больше ни о чём он её спрашивать не стал, не хотел слышать её голоса, но дева тут снова вернулась к своему образу чистому и светлому и, выглянув из окна кареты, уже мягко сказала:

— Подъезжаем, дядюшка. Вон огни, это и есть «Принц Карл».

* * *

Лакеи их уже ждали на въезде с фонарями. Они прошли через конюшню, полупустую столовую миновали быстро, там было света не много, их разглядеть вряд ли кто смог бы. По лестнице поднялись сразу на второй этаж и прошли в чистенькие покои. Там увидели двух похожих друг на друга людей: одного нестарого ещё и второго уже седого. Они встали, когда «дядя» и «племянница» вошли.

Агнес сделала им книксен, а потом представила старшего:

— Дядюшка, то Винсенте Кальяри, вы и сами знаете, что это за фамилия.

— А это мой старший сын, мой наследник, — заговорил пожилой, указывая на высокого и красивого молодого человека лет тридцати-тридцати пяти, — Антонио.

Молодой человек поклонился генералу низко, с уважением.

— Барон Рабенбург, — коротко представился Волков. — Рад знакомству, господа. Надеюсь, что эта тайная встреча будет нам всем полезна.

— И мы на это надеемся, — отвечал ему старший из Кальяри. — Прошу вас, господин барон, — он указал на накрытый стол, на котором горели свечи и стояли блюда с графинами.

Они быстро расселись, только Агнес садиться не стала, она звала лакеев и руководила ими, пока те раскладывали по тарелкам господ кушанья и разливали вино. Барон есть не хотел и давал знать слугам, что ему много еды не нужно, лишь на пробу… Когда все было исполнено, дева слуг удалила. Поклонилась, хотела было уйти, оставив мужчин, но генерал жестом остановил её:

— Господа, помешает ли нам моя племянница?

И тогда Кальяри старший вздохнул и произнёс:

— Эта беседа будет скучна для прекрасной девы, — всё было понятно, банкиры не хотели, чтобы кто-то кроме него, слышал их разговор.

— Хорошо, — согласился Волков. — Агнес, подожди меня.

— Да, дядюшка, — ответила та и после книксена пошла к двери, а молодой банкир не удержался и проводил её взглядом. Что было, в общем-то, неудивительно.

— Итак, господа, — когда она прикрыла дверь за собой, начал генерал, — я готов вас выслушать.

Старший Кальяри покряхтел чуть-чуть, видно, ему это всё давалось не очень легко, и заговорил:

— Нашему дому стало известно, что вы, господин барон, вместе с небезызвестным господином Цумерингом и другими достойными людьми, решили организовать банк у себя в Эшбахте.

Тут он замолчал, и, естественно, это его утверждение тут же обернулось