Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
— Тётушка, дядюшка… Я вынуждена откланяться, — произнесла она.
— А куда ты так скоро? — сразу удивилась графиня, и то было понятно, отъезд «племянницы» рушил её планы на «молитву» в монастыре.
— Его Высокопреосвященство захворал вновь, — объяснила Агнес. — Доктор Штакельберг, личный лекарь архиепископа, очень близкий к нему человек, прислал мне записку, что у того приступ. Надо спешить, пойду я.
— Опять его подагра? — на всякий случай уточнил Волков.
— Да, и ещё головная боль и частое сердцебиение, все его хвори к ночи вдруг разыгрались. И если головную боль и сердце доктор утихомирит, то боль в ногах ему никак не унять, — ответила дева и, попрощавшись со всеми, ушла. А с нею откланялся и отец Бернард. Видно, тоже поспешил к своему начальнику.
— А что такое? — переспрашивали друг у друга гости. И друг другу сообщали: — Кажется, у монсеньора приступ.
После этого огонь приятного вечера начал угасать, и гости стали расходиться.
Когда барон с баронессой вернулись к себе в гостиницу, то были удивлены. Оказывается, их там ждали. Вернее, ждал человек. По виду то был богатый городской торговец. Уже не молодой, седой. Но имени своего он почему-то не назвал:
— Что вам угодно? — без излишней деликатности поинтересовался Волков; в этот поздний час он не намерен был выслушивать торговые предложения от человека, что таит своё имя.
— Ничего, господин барон, мне поручили передать баронессе одну безделицу.
И прежде чем весёлая от вина баронесса успела с радостью спросить что это за безделица, барон полюбопытствовал у него:
— И кто же вас просил?
— Одна очень и очень важная персона, — уверенно отвечал торговец.
«Важная персона?». В свете последних событий со своим слугой генерал был не расположен принимать «безделицы» от каких-то непонятных «важных персон». Но прояснить дело было необходимо, тем более что супруга его разве что не подпрыгивала на месте от нетерпения и любопытства.
— И что это за вещица? — продолжал допрос Волков.
И тогда седой торговец полез под свой парчовый камзол и извлёк из-под него небольшой футляр, покрытый бархатом.
— Вот та безделица, господин, — он подошёл и с поклоном передал генералу футляр. — Прошу вас взглянуть.
Волков не спеша открывает футляр… Некоторое время разглядывает что-то, поворачивая открытый футляр к лампе, что горит в столовой гостиницы. Потом поднимает глаза на человека:
— Это баронессе?
А та уже изнемогает от неудовлетворённого любопытства, но, как и положено истиной и воспитанной жене важного человека, держится, через плечо мужа не заглядывает.
— Именно так, господин, — торговец снова кланяется.
— Это слишком дорогой подарок, — ещё больше интригуя супругу, произносит генерал. — И я хочу знать, кто передаёт моей жене подобные вещи.
— О! — только и произносит торговец. Но тут рядом с ним встаёт Биккель. Оруженосец устал за сегодняшний день, оттого не очень-то приветлив, в общем, вид его вовсе не двусмысленный. А взгляд и того неприятнее. И тогда торговец спешит всё объяснить: — Это я изготовил серьги, я ювелир, а оплатил мне их господин Цумеринг.
Ну, тут уже Элеонора Августа Рабенбург, урождённая Мален, не выдержала:
— Серьги? Что за серьги?
Волков молча передаёт ей футляр. В нём лежат прекрасные серьги, в каждой из которых вставлен очень недурственный изумруд величиной с ноготь его указательного пальца.
— Ах, — только и смогла произнести баронесса после того, как увидала украшение.
— И когда Корнелиус оплатил этот подарок? — интересуется генерал.
— Сегодня после полудня, — сообщает ювелир.
«Когда уже получил моё согласие быть на ужине. Хитрая бестия, он уже вкладывает деньги в будущую войну».
Если рассуждать здраво, то лучше было бы от этого подарка отказаться, но едва барон взглянул в лицо своей жены, как понял, что отдаст она эти серёжки, разве что если рубить ей руки под локоть.
— Спасибо вам, друг мой, — наконец сухо произносит барон. — Работа недурна, камни отменны. Сколько же Корнелиус заплатил вам?
— Господин Цумеринг то просил держать в тайне, — отвечал мастер, а сам косился на Биккеля. — Ведь то, как я понял, подарок.
Ну раз так, Волков не стал выяснять цену и отпустил ювелира; и предполагая, что Цумеринг поинтересуется у мастера, как Рабенбурги приняли подарок, сказал на прощание:
— Благодарю вас, почтенный, работа и вправду хороша, вы редкий мастер, а у Корнелиуса прекрасный вкус и, кажется, бездонный кошелёк.
Мастер кланялся ему и баронессе, ну а та… Даже не кивнула ему в ответ, так как была на седьмом небе от счастия, и поспешила в спальню. Генерал представить не мог, что его супруга может так быстро двигаться вверх по лестнице. Элеонора Августа, задирая юбки едва не до колен, буквально взлетела к их покоям, чтобы побыстрее расположиться в спальне у зеркала и примерить подарок. А служанки её тем временем зажигали все свечи, что только были в их распоряжении, чтобы госпожа могла рассмотреть в своих ушках прекрасные камни.
Гюнтер помогал генералу разоблачиться, Петер нёс таз с водой для омовения перед сном, служанки распускали волосы жене, причёсывали её, баронесса же так и сидела у зеркала, вертела головой из стороны в сторону, глядя, идут ли ей новые серьги.
— Интересно даже, сколько же они стоят.
— Думаю, что в ушах у вас целая кулеврина, — отвечал ей супруг, он уже ложился в кровать.
— Что у меня в ушах? Кулеврина? — не поняла сразу супруга. Она через зеркало взглянула с упрёком на мужа. В общем-то, жена воина знала, что такое кулеврины, тем более что одно время пушки мужа просто стояли у её дома, на заднем дворе, накрытые рогожей. — А сколько же это в деньгах?
— Не меньше двух тысяч, — прикидывал генерал. Хотя камни могли быть и лучшего качества, в таком случае подарок мог потянуть и на все три. Но об этом супруг из осторожности не стал говорить баронессе, чтобы та не потеряла рассудок от счастия.
— Две тысячи⁈ — воскликнула Элеонора Августа. И тут же добавила с некоторой горечью: — Теперь-то понятно, откуда у графини все её кареты с дорогими жеребцами и эти её драгоценности…
Вот этого в ней генерал терпеть не мог, и напомнил жене:
— Зависть — смертный грех, не завидуйте, иначе не отмолитесь потом.
— Ах, — отмахнулась баронесса.