Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Для меня это было сюрпризом. Возможно, для Ольги и Надежды тоже.

— Что за линия? — спросил я с деланым безразличием.

— Укрепление связей молодежи Советского Союза и Кубы, разумеется.

Это да. Это может сработать. Девочкам нужно расти, девочки стремятся выше, выше и выше. Восходящий поток не вечен.

— Мне по службе приходится общаться с большими учеными. Скажу больше — великими учеными.

— Как же, — согласился я. — Ядерные проекты, космос, и всё такое.

— Именно, всё такое. И, как вы, Михаил, понимаете, государство делает всё возможное, чтобы учёные работали с максимальной отдачей. Эффективное мышление — так вы это называете.

— Называю, да.

— Целые коллективы разрабатывали условия, при которых умственные способности проявляются наиболее полно. И вот к какому заключению пришли: отдыхать, конечно, нужно, и отдыхать полноценно. Но полноценно — не означает обязательно долго. Даже наоборот. Во время работы над проектом — любым проектом, хоть атомным, хоть космическим, хоть лесотехническим — перерывы сверх четырех недель отрицательно сказываются на умственных способностях работника. На эффективности мышления по вашей терминологии.

— Вполне вероятно. — не стал спорить я.

— Последний свой турнир вы отыграли в июне, верно? В Сочи?

— Совершенно верно. И в июне, и в Сочи.

— Следовательно, ваш перерыв в игре — два месяца. А в Гаване начнется через две недели.

— И в этом вы правы, Евгений Михайлович.

— Не кажется ли вам, Михаил, что пауза подзатянулась? Не пора ли дать вашим способностям — великолепным способностям, никаких сомнений, — поработать над очередной задачей? Чтобы сохранить эффективность мышления? — генерал говорить говорил, а грибы продолжал чистить, значит что? Значит, использует домашнюю заготовку. Аргументы обдуманы заранее. Самим генералом, или кем-то другим, не столь уж важно.

Важно другое — зачем я ему — или им — нужен в Гаване?

Приглядывать за девочками? И это может быть.

— В ваших умопостроениях, товарищ генерал, есть минимум два слабых звена, — я взял очередной груздь, снял с него налипший лист, и начал очищать ножку — безжалостно, в пределах здоровых, то есть свободных от контакта с землей, тканях. Грибов мы набрали во множестве, можно не скопидомничать.

— Какие же это звенья?

— Во-первых, любой шахматист от мастера и выше скажет вам, что над шахматами он работает постоянно, гуляет ли по лесу, чистит ли грузди, или ужинает в ресторане с друзьями и подругами. С виду — ужинает, а параллельно ищет новые пути в варианте дракона. А участие в соревнованиях — это итог долгой и кропотливой работы. Последняя глава детективного романа, где частный сыщик объясняет собравшимся в библиотеке, как и почему они дошли до жизни такой. Но прежде чем дойти до последней главы, нужно написать две дюжины других, перед ней.

— Хорошо, предположим. А что во-вторых?

— Во-вторых, Евгений Михайлович, шахматы вовсе не являются смыслом моего существования. И никогда не являлись.

— В самом деле?

— В самом деле. Шахматы — что? Шахматы — игра. То бишь приятное времяпрепровождение. К тому же, прилично играя, можно прилично жить. Призовые, стипендии… Но для меня шахматы — лишь способ, помогающий достичь цели. Как ледоруб у альпиниста. Альпинисту ледоруб нужен для того, чтобы подняться в гору. Если человек имеет ледоруб, два, четыре, восемь, а в горы не ходит — то это уже коллекционер, а не альпинист.

— А вы, стало быть, альпинист?

— В определенном смысле.

— И где же ваши горы? Где тот Эверест, который вы хотите покорить?

— Медицина, разумеется.

— Хорошо, — генерал поместил очередной груздь в ведро, но за следующим не потянулся. Перерыв сделал. Начал размышлять, не отвлекаясь на второстепенное.

— Медицина — это серьезно, — наконец, сказал он.

— Именно.

— «Космос», стало быть?

— В смысле — тот, что в Ливии? Да, это ступенька. Базовый лагерь — в альпинистском смысле.

— А вершина?

— Один очень умный человек однажды заметил, что не разъяснив вопрос общий, мы обречены бесконечно решать вопросы частные, снова и снова, снова и снова.

— То есть?

— Современная медицина как наука, решает частные вопросы, которые множатся до бесконечности. Прежде был просто врач, потом появилось деление на терапевтов, хирургов и акушеров, потом терапевты разделились на кардиологов, гастроэнтерологов, пульмонологов, невропатологов — и так далее, и так далее. Я еще упрощаю, вообще-то врачебных специальностей более сотни, и деление продолжается. Гидра. Однако…

— Однако что? — генерал даже ножик положил на стол, нож, которым чистил грибы.

— Однако в Ветхом завете сказано: «дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет». Прошли эпохи, защищены тысячи диссертаций, а продолжительность жизни, по данным статистики, для мужчин шестьдесят один год. Для женщин — семьдесят два. Как-то не видно результата многовековых усилий науки.

— Но… А как же открытия? Микробы, антибиотики, рентген?

— Открытия великие, кто ж спорит. Но никто не может ответить, почему в семье Чехова Антон Павлович болел туберкулезом, а его родители, сестра и младшие братья — не болели, хотя долгое время жили они вместе, под одной крышей, в одном доме? Антон Павлович кашлял, рассеивая бациллы окрест и Мелихова, и ялтинского дома, его легкие были изъедены туберкулезом, как старый мех молью, умер в возрасте сорока четырех лет, а сестра прожила девяносто три года. Как это вышло? Молчит наука.

— Вас интересует туберкулёз?

— Меня интересует жизнь. Я имею основания думать, что человек живет меньше заложенного природой. Много меньше. Лет до ста расти нам без старости — это программа-минимум. Человек может и должен жить сто двадцать, возможно, даже сто пятьдесят лет, ну, а сто — он может жить прямо сейчас, сегодня, нужно лишь понять, что ему мешает, и убрать помеху с дороги жизни. Главную помеху, а не десятки тысяч помех частных, мимо которых человек пройдет не заметив — как прошла мимо туберкулеза Мария Павловна Чехова.

— Над этим многие работают, — глубокомысленно заметил генерал.

— С самых давних времён, — подтвердил я.

— А вы, значит, возьмёте, и откроете вечную жизнь?

— Не попробую — не узнаю. И, потом, не вечную. Просто долгую. Если одни люди живут по сто двадцать лет — а такие есть, —