Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв
Однако последнее время появилось маленькое «но».
Я стал слишком узнаваемым. То подойдут за автографом, то спросят о планах на будущее, то хорошие люди, особенно с Кавказа, пришлют на стол бутылку шампанского, коньяка, или всё вместе… От чистого сердца, разумеется.
Популярность шахмат — это замечательно. Но следует же и меру знать. Отвлекает от процесса приёма пищи, и вообще…
На «Олимпе» в отличие от гранд-зала, публика сдержаннее. С объятиями и поцелуями не лезет, по плечу не хлопает, набить морду Фишеру от всего от нашего Кузбасса не просит.
Опять же музыка негромкая, ненавязчивая, никаких тебе «для нашего гостя из солнечного Еревана прозвучит…» нет, здесь играют не на заказ, а по вдохновению музыкантов.
И вид… Вид роскошный. Не такой космический, как на «Седьмом небе», но захватывающий. Пятьдесят метров до земли, обычно на такой высоте летают во сне. Недавно о полетах во сне прочитал исследования американских психологов, узнал много интересного. И теперь делился обретенным знанием с остальными.
За столом нас четверо. Я. Суслик, Мария, и баронесса Галина. Она успешно поселилась в номере, обжила его, и любезно приняла приглашение разделить с нами вечер. Я предупредил Галину, что дело деликатное, и ей о случившемся с Яшей пока следует молчать. Я всё скажу сам — в нужный момент.
Несмотря на ситуацию, Галина была одета достойно, вполне вписываясь в атмосферу ресторана. Мария, разумеется, тоже. Суслик же являл собой образец типичного советского врача-разночинца, но ничуть того не стеснялся, а это на Олимпе главное.
Мы проводили время в атмосфере дружбы и взаимопонимания. Светский разговор о том, о сём, и ни о чём. Из людей знаменитых, узнаваемых, в зале был Пьер Ришар, с Эльдаром Рязановым и переводчиком. Я помахал Пьеру, он помахал мне, вот и всё общение.
— Ты знаком с Пьером Ришаром? — удивился Суслик.
— Шапочно. Встречались в Париже, — скромно ответил я. Чистую правду ответил. Встреча была в российском посольстве, а Ришара зазывали в совместную картину. Я же по-французски разговариваю. И по-английски, и по-немецки, и по-арабски, и по-испански немножко, и по-польски, и по-чешски, и по-шведски. Вот и приглашают на всякие фуршеты, пусть видят, какая в Советском Союзе всесторонне развитая молодёжь. Я же еще молодёжь? Конечно.
На столе, то вместе, то поврозь, а то попеременно, побывали ботвинья, отварной судак, раковые шейки, котлетки «мининские» (рубленное яйцо, говяжий язык, шампиньоны, гречка, зелень). Всё легкоусвояемое, можно и на ночь. А когда ж еще и есть врачу «скорой помощи», как не на ночь? И Суслик отдавал столу должное.
Дамы же клевали сдержанно, памятуя о стройности и грации. Что носят во Франции? Смотря кто. Стараются хорошую фигуру, но не у всех получается. У нас непременно получится! Разумеется. Возьмите ещё кусочек, доктор разрешайт вам немножечко кушать! В рыбе есть много пользы, мало калорий! Кстати, сцену в «Цирке» снимали как раз здесь!
Я, конечно, был неточен: ту сцену снимали в прежней «Москве».
Мария явилась в блеске молодости и уверенности, которую дает успешная карьера. Куда уж успешнее, «Поиск» — корабль не из маленьких. Среди журналов он не линкор, не крейсер, но чайный клипер, «Фермопилы», грациозный, быстроходный, воздушный.
Суслик же выглядел утомленным. Не удивительно, двенадцать часов на «Скорой» кого хочешь утомят. Но держался он бодро, ботвинью лаптем не хлебал, джаз принимал благосклонно, и даже высказал предположение, что у людей после «Олимпа» на джаз выработается условный рефлекс, связывающий именно такую музыку с привольной жизнью.
— И очень может быть, — согласился я. — Враг хитёр и коварен.
Горький-Посейдон нахмурил брови, раздумывая — не поразить ли музыкантов трезубцем. Не любил Горький джаз, называл «музыкой толстых». А в русской и советской литературе толстых недолюбливали. Это у англичан Пиквики в чести, а наш герой — тощий, угрюмый резонёр, а если он ещё и нищ, и неизлечимо болен, так и вовсе замечательно. Особенности национального характера.
— Но теперь-то джаз разрешен, — благодушно сказал Суслик.
— Теперь-то да. Но в Большой Советской Энциклопедии, прежней, синей, о джазе написано, что он порождение деградирующей буржуазной культуры США.
— А в красной?
— В красной это род профессионального музыкального искусства. Одно другого, кстати, не исключает.
— А ты… ты джаз сочиняешь?
— Пишу. Чуть-чуть, — признался я. — В интересах дела. Он звучит на американской антарктической станции.
— А когда вернутся Ольга и Надежда? — спросила Мария, словно девочки были как раз на американской антарктической станции.
— Через неделю, вероятно.
— Как там, в Крыму?
— Не очень там в Крыму.
— У нас смутно говорят, точнее, ничего не говорят прямо, а всё обиняками, — это Суслик.
— Советских людей расстраивать не стоит, от расстройства падает производительность труда, привесы и надои, — ответил я. — На побережье всё, в общем-то, спокойно, Ялта, Феодосия и прочие курортные места эпидемия не затронула, её очаги в сельскохозяйственных районах. Вот студенты и болеют.
— Прививок разве не делают перед поездкой? — это подала голос Галина, до того сидевшая мышкой под веником.
— От крымской лихорадки? Есть вакцина Чумакова — теоретически, но производят ее мелкими партиями, на сельхозотрядовцев не хватает, да и нет таких рекомендации — вакцинировать.
— А как же Ольга и Надежда? Не заразятся?
— Не должны, — сказал я с уверенностью, которой у меня не было. — Вирус передается через укусы клещей, а девочки по полям и болотам не шастают, и по лесам тоже. К тому же у них специальные репелленты есть, французские. Не должны.
— Чем же сейчас лечат крымскую лихорадку? — спросил Суслик.
— Покой, диета, преднизолон. Всё, как учили, ничего нового.
Я не стал говорить, что с покоем, диетой и преднизолоном в Крыму обстояло плохо. Инфекционные отделения сельских районных больничек не рассчитаны на массовый наплыв больных, там даже канализации нет. С питанием — диетическим питанием — тоже не вытанцовывается. И весь запас преднизолона кончился в три дня. Вот девочки