Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв
— Милиция… — неопределенно протянул Тритьяков, и бросил гриб в ведро. Плюх.
Мы сидели на террасе, возились с грибами, что собирали утром в рощице. Готовили к засолке: очищали от листьев, от земли, выбраковывали некондицию. Грибов было много, всё более грузди, крепкие, хрустящие. Август дождливый, места заповедные, конкурентов, считай, никаких, как не быть грибам.
Малые Дачи — так называлось это место, неозначенное на картах. Не Кемп-Дэвид ни разу. Несколько деревянных домиков, крытых соломой, почерневшей от дождей, конюшня, баньки, колодцы, сарайчики, курятники, бродящие по дворам куры, козы на привязи, стригущие траву — обыкновенная деревенька из самых маленьких, душ на пятнадцать, такая была у родителей тургеневского Базарова. И барский дом оттуда же, из «Отцов и детей» — тот же одноэтажный дом, только побольше, комодом, да солома на крыше посвежее. Смотри хоть со спутника, хоть откуда — никогда не угадаешь, что это место отдыха руководителя великой державы, Союза Советских Социалистических республик. Дорога сюда ведет грунтовая, а насчёт линий электропередач, водопровода и канализации — опять отсылаю к Тургеневу.
— Анискин, — подтвердил я.
— Только Анискина нам и не хватает, — сказал генерал. И нахмурился.
Отношение чекистов и милиции особенные, вынужденный нейтралитет. Кружат, выжидая удобного момента, когда можно будет показать, кто же более матери-истории ценен.
«Матушку» я оставил на кордоне, в десяти километрах отсюда, а до места меня довез «козлик», бо дорога неподходящая для «Волги», как объяснил водитель, старшина лет сорока. Может, и так, а, может, это правила безопасности требуют. Вдруг у меня в машине что-то нехорошее? Нет, кто я такой, известно, иначе остановили бы на самом первом шлагбауме, но ведь я и сам могу не знать, что везу с собою. С виду запаска, а внутри — адская машинка. Или радиомаяк, просыпающийся на одну миллисекунду раз в три часа.
Для связи в сараюшке стоит полуторка, на полуторке — будка, а в будке радиостанция, так что связь с Большой Землей есть. И где-то под землей тянется кабель, обеспечивающий связь проводную. Проложен тот кабель еще при Никите Сергеевиче, но до сих пор работает исправно. Хочется так думать. Ни у меня, ни у бабушек Ни и Ка доступа к проводной связи нет. Только через дежурного, а уж как дежурный связывается, по телефону, с нарочным, по радио, или иным способом, им неведомо. И связь только по важным поводам. И только по двум номерам — нашей московской квартиры и лично Андрея Николаевича. Ноль один, ноль два и ноль три дежурный наберет и сам, если нужно. Хотя в одной избушке живет семейная пара врачей, а остальные обитатели Малых Дач вполне компетентны, чтобы обойтись без ноль один и ноль два, а решить любую проблему своими силами.
— Что вы решили насчет Кубы? Мне Павлов сказал, что мешают какие-то проблемы, — очередной груздь сделал плюх в ведро чистых грибов.
— Какие у меня могут быть проблемы с Кубой, Евгений Михайлович? Нет у меня никаких проблем с Кубой. С октябрят мечтаю побывать на Острове Свободы, да всё как-то не складывалось, — свой груздь я не бросил, а положил аккуратненько. Тихий час в доме. Ми и Фа спят, убаюканные чистым лесным воздухом, спит и Андрей Николаевич. Или дремлет слегка в своём покое. Стельбов увлекся учением фельдшера Корнеева — ближе к природе, подальше от цивилизации. Совсем без цивилизации, понятно, главе государства нельзя, но время от времени очень даже нужно пожить в простоте. Походить босиком по траве, подышать полной грудью, попить козьего молока, поесть настоящего, из печи, хлеба, и всё такое. Странно, что правители во все века надеются на мудрость людей простых — то на Ваньку Корейшу, то на Гришку Распутина, а вот теперь на фельдшера Корнеева, который, кстати, никаким фельдшером не был, а еще в первую мировую войну окончил месячные санитарные курсы, но тут война и кончилась Брестским миром, что Корнеев посчитал своей заслугой. Это мне рассказал Тритьяков, который поручил своему комитету просветить жизнь Учителя альфа-, бета- и гамма-лучами. Консультировался с академиками. И меня попросил посмотреть, каково оно — жить на природе. Еще во время Олимпиады.
Я посмотрел. Меня интересовал не Стельбов, о нём есть кому позаботиться, меня интересовали условия жизни для мелких, Ми и Фа.
Решил — можно и пожить в простоте. Под присмотром бабушек. К тому же у четы врачей, у повара и у скотницы были детишки схожих лет, значит, скучать мелкие не будут. А птички, белочки, зайчики и косули — пусть будет о чем вспоминать потом, в школе и далее. Волков же и медведей в окрестных лесах нет, против бешенства раскладывают приманки с вакциной, в общем — жить можно. Не опаснее, чем в городе.
А соснуть днем часок никому не вредно. Если на пустой желудок, трезвым, в прохладной тишине.
Прохлада есть — август выдался нежарким. А тишину обеспечивает плакат, выполненный мной. Ватман, тушь, фломастеры. Бельчонок в гамаке и надпись: «Тихо, Белоносый спит!»
Андрей Николаевич только хмыкнул. Спал он не в гамаке, а на диване, большом, коричневом, кожаном, и потому на свой счёт не принял. Да и Белоносый более похож на мелких, Ми и Фа. На обеих одновременно — они похожи, как близняшки. Но Стельбов ищет в них свои, стельбовские черты. И находит, он из тех, кто всегда находит. Упорный и настойчивый.
— А теперь сложилось, и как удачно сложилось, — не отставал генерал. — Увидите легендарную страну, легендарных людей!
— Да… — без энтузиазма ответил я.
— Вы, Михаил будете личным гостем самого товарища Кастро! — выложил козырь Тритьяков.
— Я от него приглашения не получал.
— Политика, Михаил, политика. Фидель не должен выказывать вам очевидного предпочтения, это же соревнования. Все в равных условиях. Но, не скрою, он очень хочет видеть вас в Гаване. Он поклонник вашей музыки, Михаил.
Мы, люди искусства, падки на лесть, нас похвали — и бери голыми руками. Бери, и сажай в клетку с позолоченными прутьями. Скоро нас повыловят, всех до одного.
Но я сопротивлялся:
— Лошадь везут на пир не пиво пить, а воду возить. Этот турнир не входит в мои планы.
— Очень жаль. А мы думали,