Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Чтобы не углубляться в отдельные недостатки отдельных регионов, я спросил Суслика, как обстоит дело на «Скорой».

— Чем лучше, тем хуже, — ответил Суслик парадоксом.

— Это как? — вновь подала голос Галина. «Скорая» — это тема, в которой разбираются все. Чем дальше от медицины, тем суровее приговоры.

— Возможности здравоохранения, в том числе и «Скорой» растут в арифметической прогрессии, а запросы и требования населения — в геометрической. Поэтому претензий к работе медиков год от года будут только множиться.

— И какой же выход? — произнёс реплику я.

— Никакого. В существующих обстоятельствах задача «всё более полного удовлетворения потребностей советского народа» решения не имеет.

— А в каких имеет?

— Наука — вот спасение. Наша советская наука! Представьте себе: наступает коммунизм, каждая советская семья получает от государства отдельную благоустроенную квартиру, а в квартире — встроенный шкаф здоровья. Раз в неделю забираешься в этот шкаф, и он тебя целиком обследует — выслушивает, выстукивает, рентген делает, анализы всякие. И передает все данные Куда Надо — по радио. Или по проводам, неважно. Там большая электронно-вычислительная машина производит необходимые вычисления, и тут же, прямо в шкафу, автоматический шприц делает необходимый укол. Для профилактики. И всё! Иди, работай, строй космические корабли, превращай пустыни в цветущие сады, или шей настоящие джинсы из настоящего денима! — развернул панораму благоденствия Суслик.

Это он откликнулся на дискуссию в «Комсомолке»: почему уже третий «луноход» колесит по поверхности Луны, а советские джинсы никак не выйдут на заявленную орбиту? Что тому причиной?

Эта дискуссия возникает каждые три-четыре года, я еще в школе помню, как та же «Комсомолка» вопрошала — когда же придёт настоящий день?

Дамы оживились. Джинсы, не джинсы, а куда веселее обсуждать рюшечки и фестончики, нежели эпидемию. Особенно в ресторане, вкушая десерт. Десертом был торт «Кутузов» и фисташковое мороженное, и то, и другое очень вкусное. Ирландский сливочный ликёр тоже настраивал на позитив.

Перед кофе, который завершал ужин, Галина и Мария отправились в дамскую комнату, и я решил, что лучшего времени найти будет трудно.

— У Яши проблемы, — начал я.

— У барона?

— У барона, — и я коротенько доложил обстановку. Коротенько — потому что сам ничего не знал, кроме факта задержания.

— Прямо на трассе остановили и задержали?

— Со слов Галины — да.

— ОБХСС?

— Опять же со слов Галины.

— Странно это. Хозяйственники ни разу не ковбои. Задержания на трассе — не их стиль.

— Вот и я думаю — странно. Неужели барон — особо опасный преступник?

— Три четверти дел, возбуждаемых ОБХСС касаются ущерба до пятидесяти рублей, — спокойно ответил Суслик. — Наиболее криминогенными считаются пункты по приёму посуды, столовые и пивные: недовложение продуктов, разбавление пива. Но барон работает здесь, в Москве, а задержали его в Черноземске. Всплыло что-то из прежнего?

Я не знал.

— Скажу так: гадать бессмысленно и бесполезно, я позвоню матери, она должна быть в курсе. А не в курсе, так узнает, ей просто, — Суслик пришел к решению самостоятельно, без моей просьбы. И это хорошо. Барон такой же его товарищ, как и мой. Ну, почти такой же. А матушка Суслика — прокурор Центрального района Чернозёмска, ей и стетоскоп в руки.

Тут вернулись дамы, и мы перешли к заключительной части: кофе по-гречески. Кофе на ночь — не лучшая идея, но, во-первых, завтра воскресенье, а, во-вторых, кофе подают здесь особый. Вкус сохранён, аромат сохранен, а кофеина — чуть.

Минута расплаты всегда вызывает неловкость. Вот на Кавказе неловкости, если один платит за всех, нет. Особенно если он пригласил. Кавказское гостеприимство известно. Традиция. Данность. А у нас пока некоторые смущаются. Особенно провинциалы. Мы же провинциалы, хоть и живем в столице. Коренные москвичи, те, кто прожил здесь лет десять или больше — те попривычнее, а нам, приехавшим недавно, неловко. Но в данном случае я предупредил заранее, что угощаю, это первое, чеки есть только у меня, это второе, Суслик и Мария мне некоторым образом родственники, это третье, и, наконец, всем известно, что Чижик миллионер — это четвёртое.

Потому отнеслись с пониманием, да.

Первой проводили Галину. Она пошла в свой номер, на шестом этаже, но в другом крыле. Здесь с непривычки немудрено и заблудиться.

Потом спустились вниз, и я предложил довести Суслика и Марию домой, мол, не зря же я весь вечер не пил спиртного. Такси не проблема, такси у «Москвы» всегда стоят, но мне хотелось развеяться.

И я развеялся. Сначала довез гостей, а потом просто ездил по городу. Под дождём.

Никак не привыкну к Москве. Даже когда еду привычным маршрутом, постоянно кажется, будто я в городе впервые. Особенно ночью. Москва не Париж и не Нью-Йорк, в Москве улицы ночью почти пусты. Редкие троллейбусы, редкие автобусы, редкие таксомоторы только подчеркивают безлюдье.

Если днём волей-неволей подчиняешься общему потоку, то сейчас можно ездить вольно. Не быстро, нет. Я люблю медленную езду, тридцать, тридцать пять километров в час. Мотор еле урчит, едешь, и представляешь, будто летишь. Во сне я с такой скоростью и лечу. Летаю. Левитирую.

Давешняя история проступает яснее. Герой — офицер, лет двадцати пяти, старший лейтенант или капитан. Война закончилась, но ему пришлось послужить в оккупационных войсках. Чехословакия, Австрия, Германия. А в Городе его ждала девушка. Они переписывались, но вдруг письма перестали приходить. А тут и демобилизация. Он возвращается в Город, но девушка исчезла. В квартире, коммунальной, — в её комнате живут другие люди, только въехали, по ордеру, ничего сказать не могут. И все соседи тоже новые. Он спрашивает по месту ее работы, но ему говорят сухо — уволена. И ничего более. Общих знакомых в Москве нет: кто-то еще в эвакуации, кто-то служит, а кто-то исчез.

Музыка города, тревожная, темная, звучала вокруг.

Так я и въехал в тридцать первое августа.

31 августа 1980, воскресенье

Блажен, кто смолоду был молод

— Вы, Михаил, при оружии? — ласково спросил генерал Тритьяков. Так спросил, для разговора.

— Нет, Евгений Михайлович. Меня бережёт моя милиция, — ответил я, слегка покривив