Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Эти пиявки присосались к казне маркграфства! — почти с негодованием воскликнул Кальяри-младший. — Они — главные бенефициары всех долгов Её Высочества. Ни одна закупка для двора не проходит мимо них. Всё делается через их кредиты, потому что казна маркграфства умышленно доведена до абсолютной пустоты.

Волков продолжал слушать, и интерес его только нарастал. И тут он спросил:

— Так, значит, казна пуста из-за злых умыслов придворных?

— Ну а как в этом деле обойтись без казначея и канцлера? Это всегда первые расхитители, — отвечает ему Кальяри Винсенто. — Без них Гирши такой силы в маркграфстве не набрали бы.

— На самом деле эти Гирши не так уж и сильны, — продолжал Антонио. — «Ринальди и Кальяри» уже давненько приглядываются к Винцлау, да только… немного робеют. Гирши — первые кредиторы Его Императорского Величества и первые жалобщики. Наш дом не желает лишний раз гневить императора.

И тут снова вступает старший Кальяри:

— Но ежели ваш сеньор, герцог Ребенрее, осмелится на войну с сеньорами Винцлау, за которыми стоит император, чего нам тогда бояться жалоб Гиршей? — тут он заговорил проникновенно и, кажется, с удовольствием: — Мы вышвырнем этих безбожников из маркграфства. Мы сами займём там их место, — тут он спохватился и уточнил: — Банк Эшбахта займёт их место.

— Тем более что сама маркграфиня, как всем известно, к вам, сеньор барон, благоволит.

Глава 7

«Кажется, все уже знают, что принцесса ко мне благоволит!».

Но он не стал опровергать это, а лишь усмехнулся и произнёс слова, наполненные густейшим сарказмом:

— Как вы, господа, всё прекрасно рассчитали. Прекрасно, прекрасно. Осталась, право, сущая безделица: нужно только победить всех сеньоров и горожан Винцлау, за которыми слегка маячит сам император.

Он ещё не вспомнил жителей вольного города Туллингена, до одури богатых и до бешенства злых на него. А про сбежавших из замка Тельвисов тварей, что прижились в том поганом городе, барон даже и вспоминать не хотел.

— Дорогой сеньор барон, — заговорил тут молодой банкир, — у нас нет иллюзий насчёт будущей войны, и мы прекрасно знаем, как может быть переменчиво её течение, и что верный успех в любую минуту может обернуться самым тяжким поражением. Но мы знаем также, что вы — один из самых искусных воинов, вы побеждали всякий раз, когда все пророчили вам проигрыш… мы в вас верим… Но даже если война в целом и будет проиграна и герцог Ребенрее не сможет женить своего родственника на маркграфине, к концу войны, как бы она ни закончилась, даст Бог, банк Эшбахта будет твёрдо стоять в верховьях Марты.

— И будет он там стоять в гордом одиночестве, — поддержал сына старший Кальяри.

— То есть в любом случае мы выйдем из войны победителями, несмотря на её исход? — уточнил генерал.

— Именно так, мы будем в выигрыше в любом случае, только вот выигрыш может быть разный, — пояснил Винсенто. — Но нам всё равно следует поторопиться и начать как можно раньше. Чем раньше начнём, тем крепче будем.

«Да, в выигрыше, если сам при том уцелею».

И всё-таки он ещё не был уверен, что война начнётся, или надеялся, что события будут разворачиваться небыстро. Очень не хотел генерал войны, которую, кажется, все вокруг ждали. Во всяком случае здесь, в Ланне. Но если быть честным, то эти два банкира сумели вызвать у него интерес к своей затее.

«Ну а как иначе? Если уж браться за дело, то нужно мечтать о большом. Винцлау… Очень и очень аппетитный кусок. Что ни говори».

Он молчит и думает о том, можно ли этих ловких людей пускать в своё дело. Банкиры до кончиков волос, что впитывали банковское дело едва не с молоком матери, чьи предки целыми поколениями ссужали деньги, они, если пожелают, обведут вокруг пальца и его, и людей Кёршнера, и даже таких отчаянных горных торгашей и хитрецов, как братья Райхерды. А Кальяри сидят и ждут; они выложили всё, что у них было, и теперь ждали его решения или хотя бы вопросов. А вопросы у него были, и первый же вопрос барона отца и сына порадовал:

— А сколько бы вы могли вложить в дело?

— Пятьдесят пять тысяч талеров Ланна серебром и золотом… — начал Кальяри младший.

«Две тысячи флоринов?». Сумма была немаленькой. Но Антонио продолжал:

— … и ещё пятьдесят тысяч талеров обеспеченными векселями «Ринальди и Кальяри» номиналом от пяти до десяти тысяч талеров…

И тут генерал удивляется ещё больше, обеспеченные векселя — это, по сути, те же деньги, только бумажные, а чьи векселя могут быть твёрже, чем бумаги «Ринальди и Кальяри»?

«То есть они готовы внести сто тысяч?».

— … а ещё мы готовы вложить в дело товаров: пшеницы, хмеля, бобов, гороха и ячменя — на двадцать две тысячи… Большая часть уже закуплена и в амбарах, часть уже выкуплена и до конца осени будет нам доставлена. Если надо будет снабжать армию, то мука, горох и бобы у вас уже есть, — на этом Антонио Кальяри почти закончил, он лишь добавил: — Если на то будет ваша воля, вы, сеньор барон, можете получить двенадцать тысяч талеров векселями хоть завтра.

«Двенадцать тысяч талеров… Мне хватит на две хорошие пушки, на две полукартауны. Ах, как хорошо бы смотрелась их бронза над воротами моего замка в лучах восхода!».

Но, конечно же, он не мог взять эти деньги сейчас. Волков помечтал немного насчёт пушек и произнёс:

— Вы же понимаете, что я не могу принять решение без других господ, собирающихся со мной учредить банк.

— Мы прекрасно это понимаем, — произнёс Винсенто Кальяри, — будь по-другому, мы бы ещё подумали, прежде чем решились бы стать совладельцами вашего предприятия. Но в данном случае нам важно, чтобы вы, сеньор барон, были за нас… И… — тут он замолчал.

— И? — Волков хотел знать, что будет дальше.

— Мы бы просили вас, сеньор барон, — продолжил старый банкир, — чтобы о нашем разговоре и о наших именах, если нам будет отказано в месте за столом учредителей, никто больше