Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Так же, как и о наших планах насчёт Винцлау, — добавил за отца Антонио Кальяри.

— Об этом можете не волноваться, — заверил их генерал, — но… Вклад, который вы готовы внести в наше дело… Он весьма велик и может несколько… смутить моих друзей из Малена и кантонов.

— Всё это обсуждается, — Кальяри старший махнул рукой: это ерунда. — Когда вы будете говорить о нас с ними, вы своим друзьям скажите, что мы сразу избавим новый банк от ненужных и почти неминуемых потерь в начале работы. Это сразу придаст нам веса в их глазах.

Они уже как будто полагали, что он будет хлопотать за них…

«Красноречиво они умеют говорить, убедительно, но… Нет, добрые господа, я ещё ничего не решил насчёт вас».

— А что это за неминуемые потери, о которых вы говорите? — поинтересовался он после некоторых раздумий.

Тут банкиры снова переглянулись, и снова младший Кальяри словно ждал от отца дозволения говорить, и старший из банкиров едва заметным кивком головы такое дозволение даёт. И Антонио тут же начинает:

— Мы говорили вам, что наш дом с вниманием поглядывает на верховья Марты. И едва вы там откроетесь, к вам будут посланы разные… — он явно подбирал слова, — ну, скажем так, купцы. И они будут брать у вас кредиты, а те кредиты обеспечивать ресурсами дурными… пустыми. К примеру, будет вам дано в залог поместье, и поместье хорошее, и доход от него приличный, но оно окажется под судебной тяжбой уже как семнадцать лет. Или есть у нас в Ланне дом, отличный с виду доходный дом в три этажа, и всё в нем на первый взгляд хорошо, каменный, крепкий, но он сырой, изнутри весь порос плесенью, а какие семьи там ни поселятся, так все болеют чахоткой, пока не съедут. Про тот дом все горожане уже знают, но не ваш банк. «Ринальди и Кальяри» тот дом через всяких купцов-негодников уже раз семь в обеспечение кредитов предлагали и по сорок тысяч за него кредиты получали, а потом, конечно же, кредит не возвращали…

— А потом выкупали за безделицу. Тысяч за пять.

— Именно, именно… — продолжает молодой банкир. — Или, к примеру, дом на одного хозяина стоимостью тридцать тысяч; опять же через какого-то пройдоху возьмут под него кредит и долг не возвращают, а банк, получивший тот дом, потом его продать не может, потому как дом стоит над подземным ручьём, а тот ручей отхожие места у рынка подмывает, и в доме том стоит неистребимый запах выгребных ям. И кто в нём поселиться пожелает, если из-под пола вонь идёт? И этот дом также потом выкупается за цену бросовую. И таких примеров много ещё.

«Вот так все эти „Ринальди и Кальяри“ свои несметные состояния и наживают».

— И что же, дом ваш уже и к нашему банку такие штуки готовит? — немного мрачно интересуется Волков.

— А как же⁈ — старший банкир смеётся. — Мы же говорим вам, «Ринальди и Кальяри» к вашей реке интерес имеют. Разорить вас совсем у нас не получится, но ослабить всяким таким недобрым делом мы умеем, а уж как ослабим, как пойдут у вас дела не очень хорошо, так первые придём к вам на помощь и предложим денег, под процент, а если расплатиться не сможете, то и попросим долю в вашем деле. А там уже как и кому Бог подаст.

Была уже ночь, когда отец и сын Кальяри раскланялись с «сеньором бароном» и отбыли. И никто из троих говоривших так и не коснулся ни одного блюда, и вина с пивом почти не пили. И «сеньор барон», как банкиры ушли, принялся за остывшую еду. Ел жадно, с удовольствием, так как к ночи уже проголодался. Агнес, по его желанию, отрезала и положила ему окорок, запечённый в горчицу, с коричневой острой корочкой, солёной, к нему хлеб мужицкий серый с тмином, свежий. Наливала ещё не выдохшегося пива. Сама себе положила хороший кусок жареной красной рыбы морской, что обложена была половинками лимонов. Дева, сидя где-то за дверью и ожидая конца разговора, тоже проголодалась. Села напротив, ела и «дядюшку» расспросами не тревожила, видела, что он задумчив, чего же лезть к человеку. Так и ели они поначалу молча. А барон, поедая отличный окорок, думал:

«И что тут делать: брать к себе банкиров или не брать? Банкиры, которые дела банковские, как волки свои леса дремучие, разумеют. Будет ли от них помощь? Ну, тут и гадать не нужно. Будут ли они опасны? Опять гадания без надобности. Ещё как будут. А не подослали ли их старики из „Ринальди и Кальяри“? Поди узнай. Нет, не узнаешь. Предлагают взнос огромный. А дай им „честное“ право голоса согласно их взносу, так они больше половины заберут».

Он, доев свой кусок и выпив всё пиво, отдувается, но тянется к жареной перепёлке — не наелся ещё. Даже и не начал насыщаться. И, разрывая тушку, вдруг понимает, что решение по поводу отца и сына Кальяри придётся принимать именно ему, другие ничего о них знать не могут. И тут генерал бросает взгляд на свою «племянницу»; та ест рыбу, да так аккуратно и даже красиво, как будто так она училась есть с самого детства.

— Агнес, — говорит Волков.

— Да, дядюшка, — дева отрывается от своего блюда.

— Вчера на ужине у Цумеринга были все виднейшие люди города, но никого не было от «Ринальди и Кальяри», — замечает барон. — Отчего так?

— Так понятно, отчего, — тут же отвечает «племянница». — Не любят они друг друга.

— Не любят?

— Ну а чего им друг друга любить? — поясняет дева, поглядывая на него и вытирая руки о салфетку, — два главных хряка возле одного корыта при всяком случае уши друг другу отгрызут, какая уж тут любовь? Хотя… Особой прыти в лукавствах друг против друга они уже не проявляют, — и тут Агнес пытается вспомнить. — Побаиваются архиепископа, тот, кажется, их уже к разуму приводил за какую-то распрю, что проявилась для всех схватками на улицах, это давно было, я про то мало слышала. Мне к тому в те времена интереса не было. Уж не знаю, кто в том деле кого обидел, Корнелиус банкиров или они его. Если желаете, дядюшка, я всё выясню.

В принципе, это было ему