Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

И, пока не выветрился кураж, я решил действовать как киногерой. Румата Эсторский. Быстро, решительно, находчиво. В такси, по дороге домой, я прикинул варианты. Плюсы и минусы. Чего боится городской прокурор? Точно не знаю. И пугать его не буду. Кто я такой, чтобы меня пугаться? Конечно, он знает, кто такой Чижик. Но вот мои возможности он может как недооценивать, так и переоценивать. Меряя по себе.

Нет, пусть он сам себя пугает. Оно вернее.

Я включил магнитофон, маленький, японский. Послушал вчерашнюю запись — как мы сидели у костра. Ми, Фа, бабушки, Андрей Николаевич, генерал. И я. Говорил в основном Стельбов, рассказывал мелким, как в детстве пас гусей в колхозе. Они слушали, и все слушали. А я записал на магнитофон. Стельбов это видел, и одобрительно кивнул, давай, мол, для памяти.

Перемотал кассету на нужное место. Остановил. Включил телевизор. С минуты на минуту начнется программа «Время» — программа, которую смотрит вся страна. Отрегулировал громкость, чтобы было едва слышно, но — слышно. Привязка к действительности.

И пододвинул к себе телефон. Не обычный, городской, а правительственный, АТС — 2, «секонд». Для лиц высокого полёта. Но не самого-самого высокого. На пять тысяч абонентов. Или уже на шесть? Для огромной страны немного. Почему есть у нас? А потому.

И когда Кириллов начал обзор новостей, я включил магнитофон на воспроизведение и набрал номер из особого справочника. Номер городского прокурора Черноземска. Он должен непременно смотреть «Время». Держать руку на пульсе, а нос по ветру.

— Богатченко? Это Чижик говорит. Мне как к вам обращаться — товарищ Богатченко, или гражданин Богатченко? Шучу, — говорил я слегка развязным, нагловатым тоном, как и должен, по мнению чиновника, говорить пусть не зять Стельбова, но отец его внучек. Я с Богатченко незнаком, но он, несомненно, знает, кто я и что я. Известная личность. Я, а не Богатченко.

Магнитофон создавал иллюзию, что Андрей Николаевич рядом, с внучками, и слышит, как я разговариваю по телефону. Не узнать голос Стельбова невозможно, тем более прокурору города Чернозёмска.

Богатченко что-то забубнил в ответ, но я перебил:

— Я тут слышал, вас в Ленинград собираются перевести. Или в Анадырь? Нет, кажется, в Ленинград. Рад за вас. Город замечательный. История, культура, интересная работа…

Богатченко продолжал бубнить. Но я опять перебил.

— Дошло до нас, что вы Яшу Шифферса в чём-то нехорошем подозреваете. Да, да, бывшего начальника автобазы «Станка». Что-то нескладное у вас. Не может быть Шифферс вором и проходимцем. Он у нас на отличном счету, его проверяли (здесь в записи прозвучал голос председателя Комитета Госбезопасности). Шифферс же теперь в «Молодой Гвардии» гаражом заведует, Ольгу Андреевну возит, таких людей до донышка просвечивают, вы ж понимаете. До седьмого колена, как говорится. Тут либо ошибка, либо злонамеренная клевета.

Богатченко уже не бубнил, а блеял.

— Ну да, ошибиться всякий может. Главное — вовремя ошибку исправить. Надеюсь, завтра Шифферс выйдет на работу. Что? К обеду? Ну, хорошо, к обеду. (в сторону: Да, да, Андрей Николаевич, заканчиваю). Ленинград, значит. Не Анадырь, если я не ошибся. Спокойной ночи, крепких снов, товарищ прокурор — и я опустил трубку. Затем выключил и телевизор, и магнитофон.

Думаю, городскому прокурору будет не до сна.

Основных вариантов два. Первый — он немедленно прекращает дело Шифферса, это в его компетенции, устраивает Яшу в первый же самолет на Москву, и к полудню барон будет здесь. Второй вариант — если прокурор выполняет приказ некоего черного короля. Фигуры, играющей против Андрея Николаевича. В таком случае я с чистой совестью докладываю и Тритьякову, и Стельбову о возможном заговоре. Ещё одном. Не против меня, я — пылинка. Против законной власти. И тогда Богатченко в самом деле поедет в Анадырь. Только не прокурором.

12 сентября 1980 года, пятница

Шахтёры на борту есть?

— Возьмите, — Леокадия Петровна протянула нам сумки. Три штуки, пластиковые пакеты с ликом Аллы Борисовны каждому. Внутри что-то звякало.

— Что это? — осторожно осведомилась Надежда.

— Водка. Таможня только две бутылки разрешает. А нам нужно больше. Берите, а на таможне скажете, что это ваше, — досадуя на нашу непонятливость, сказала Леокадия Петровна.

Стоявшие за ней Эльдар и его тренер, Алексей Кольцов, смотрели на нас разно: Эльдар равнодушно, Алексей — сочувственно.

— Нет, — сказала Надежда.

— Не поняла. Что означает нет?

— Нет — означает нет, — терпеливо повторила Надежда. — Отрицательный ответ.

— Почему — отрицательный?

Надежда объяснять не стала. И Ольга не стала. И я. Незачем.

Таможенный досмотр оказался формальностью. Иного я и не ожидал — кого нужно, поставили в известность, что Чижик — птица нежная, требует обращения деликатного. И спутницы его — тоже. Так что я, конечно, мог бы взять не только две бутылки, а целую дюжину — но зачем? Лететь в Гавану со своим спиртным смысла нет. А девочки вовсе не собирались исполнять роль услужливых лошадок и проносить чужую контрабанду через таможню. Нам своей контрабанды хватает.

И вот мы на борту нашего советского лайнера, который стремительно бежит по взлетной полосе, ускорение прижимает к спинкам кресел, секунда, еще секунда — и мы летим!

Уф…

Не то, чтобы я боюсь летать, нет, полеты — дело привычное. Просто настроение нерадостное. Нет приподнятости, нет куража. Зачем мне на Кубу, что надеюсь найти я на Кубе? Не знаю.

Турнир? Я не Портос с его простодушным «я дерусь, потому что дерусь», и участие в турнире меня нисколько не воодушевляет. Если выступлю очень успешно, то мой рейтинг немножко увеличится, а если займу второе место и ниже — то понизится. В первом классе учительница ставила на парту отличившемуся ученику красный флажок, моральное поощрение. И вот я лечу на Кубу за красным флажком.

У Лисы и Пантеры есть дело. Контакты с университетами. Есть идея: по завершению обучения посылать советских студентов на год-два-три на Кубу, а кубинских — к нам. Ординатура, постдипломное образование. Но сначала посмотреть, как там, на Кубе. Есть ли чему поучиться? Нынешняя поездка — предварительная, если первое впечатление — то, что обыкновенно бывает самым верным — будет положительное, то следом отправится комиссия, которая будет изучать в подробностях, уточнять и согласовывать, изводя пуды бумаги и вёдра чернил. А если впечатление будет отрицательным, то и комиссии не будет никакой. Во всяком случае, в ближайшие год-два. Дело? Дело. Это