Тайное остриё рапиры 3 - Александр Васильевич Чернобровкин

Фокус с конем с ним не прокатил, часовой успел отскочить. Мне пришлось бы разворачивать жеребца, чтобы достать до него, поэтому рассек саблей другого, который был рядом.

— Тревога! — успел проорать кряжистый и был зарублен моим подчиненным.

Его крик не всполошил вражеский лагерь. Больше шума наделали мои солдаты, которые после моего приказа атаковать, поскакали, набирая скорость, между навесами, шалашами, палатками в сторону шатров в центре лагеря, которые казались наростами, темными или серыми. Я тоже погнал коня по дороге, делившей лагерь на две неравные части. По пути срубил саблей несколько врагов, оказавшихся на пути.

— Французы! — послышались со всех сторон крики на испанском, фламандском, германском и французском языках.

На двух последних орали мои подчиненные, добавляя паники.

Возле темного шатра справа от дороги я увидел человека в светлой нижней рубахе между двумя мушкетерами в шлемах-морионах, который, видимо, никак не мог врубиться, что происходит?

— Французы напали на наш лагерь! — прокричал я на испанском языке, подъезжая к ним.

— Какие французы⁈ Откуда они взялись⁈ — спросил старческим голосом человек в ночной рубахе.

Это не кардинал-инфант Фердинанд Австрийский, которому сейчас всего двадцать шесть лет. Жаль! С удовольствием взял бы его в плен и получил громадный выкуп.

— Из-под Ла-Капели! — ответил я, приблизившись к нему, и рассек саблей от правого плеча вниз по дуге, а потом и стоявшего справа от него мушкетера.

Второй охранник успел рвануть за угол шатра и дальше.

Я направил коня к соседнему шатру, который в темноте казался серым. Из него выскакивали полуодетые люди со шпагами наготове. Срубил двоих, остальные разбежались. Возле третьего шатра я убил только вышедшего из него, и рванул к следующему на помощь своему подчиненному, который пытался разделаться с двумя офицерами, вооруженными шпагами. Пальнул по ближнему из пистолета. Промазал, но заставил отвлечься на меня и поплатиться за это. Кому суждено быть разрубленным палашом, тот не погибнет от пули. Дальше догонял между шатрами и палатками бегущих врагов и сносил им головы саблей. Набил много — рука устала.

Мои подчиненные тоже порезвились от души. Когда им еще выпадет такая возможность практически безнаказанно убивать, догоняя⁈ Включился охотничий инстинкт, унаследованный от кроманьонцев и неандертальцев. Или кто там был их предками⁈ Со стороны города атаковали осажденные с белыми повязками на головных уборах, орали: «Франция!». Видимо, виконт де Тюренн неправильно понял меня, потому что сперва ограничился вылазкой из трех ворот для уничтожения саперов и заклепывания и захвата осадных пушек. Позже, поняв, что ночная стычка переходит во что-то большее, отдал приказ поддержать мой полк.

Сопротивление оказали нам только возле восточной стороны города. Кто-то из вражеских командиров сумел там остановить бегущих, построить их в терцию, ощетинившуюся пиками. Видимо, ждал, когда рассветет, чтобы разобраться с ситуацией и атаковать нас.

— Срочно сюда конную батарею! — приказал я подчиненному, который остановился, рядом, метрах в двухстах от терции.

Она дожидалась на дороге у начала лагеря, поэтому прибыла минут через пятнадцать. Артиллеристы лихо, как на многочисленных учениях, развернули лошадей, направив пушки на врага, отцепили их.

— Картечью по очереди, начиная с первого орудия! — скомандовал я.

Красные вспышки одна за другой разрывали темноту. Под грохот выстрелов картечь летела в терцию, выкашивая врагов десятками. Стоны, крики боли, ругань… По приказу командира терция двинулась было в сторону пушек, но одолела всего метров пятьдесят и после второй очереди из восьми выстрелов остановилась и начала рассыпаться. Картечь третьей полетела в спины удирающим.

— Прекратить огонь! — скомандовал я артиллеристам, а потом кавалеристам: — Догоняем и добиваем врага!

К тому времени возле артиллерийской батареи скопилось уже сотни две конных мушкетеров, которые с задорным свистом и гиканьем понеслись за врагами. Со стороны города тоже прискакали кавалеристы, поддержали моих.

То там, то там еще продолжались мелкие стычки. Где-то добивали спрятавшихся врагов, где-то, не разобравшись, нападали на своих. Я приказал подчиненным отступать к вражескому лагерю, собирать трофеи. В этом вопросе лучше не щелкать клювом.

Сам вернулся к шатру, возле которого убил старика, как показал пленный, дона Энрико Лопеса, командира терции. Кто-то уже побывал внутри и вынес всю посуду, наверное, из драгоценных металлов, но оставил керамическую — две кружки емкостью грамм четыреста. Я налил в одну красного вина из бочонка емкостью ведра два. Оно было испанским, сладким и крепленым, пахло летом, зноем. Сев на расстеленную кровать на низких ножках и положив ноги в ботфортах на столик, на котором чадила масляная лампа, я неторопливо отхлебывал из кружки вино. Время от времени в шатер заглядывали мои подчиненные, извинялись и шли дальше, пока я не приказал одному из них оставаться у входа и отгонять остальных. После чего сместился по кровати дальше, лег, поставив опустевшую кружку рядом, и незаметно для себя заснул.

Разбудил меня подполковник Жан де Куси, который свято чтит титулы:

— Барон, тебя хочет видеть виконт.

Отчаянно зевая, чуть не свернув себе скулы, я встал с кровати, налил нам обоим по кружке вина и, отхлебывая из своей, вышел из шатра. Уже рассвело. Труп старого дона исчез. Судя по следу на земле, утащили лошадью, привязав веревку к ногам. Неподалеку точно так же перемещали другого убитого врага, раздетого догола. Уже сентябрь, но все еще жарко. К вечеру трупы начнут вонять.

Анри де ла Тур, виконт де Тюренн, подъехал к шатру на красивом игреневом жеребце, который нетерпеливо перебирал ногами и мотылял дымчатым хвостом, Командиру гарнизона Мобёжа двадцать шесть лет. Он младший сын маршала Франции. В пятнадцать ему купили патент капитана, в девятнадцать стал командиром полка. Успел проявить себя в нескольких сражениях и осадах неординарными действиями, приводившими к победе. Редкий случай, когда знатное происхождение повстречалось с доблестью и воинским талантом. При этом сложения хиловатого. По слухам, часто болеет. Немытые каштановые волосы длинные и небрежно завитые. Видимо, слуга позаботился о них, но хватило его стараний ненадолго. Голубые глаза умные и насмешливые. Усы чуть шире рта и не загнуты на концах. Под нижней губой равносторонний треугольник острием вниз из коротких волос. Одет с небрежностью самоуверенного аристократа в шелка, зеленые и красные, только панталоны черные из дорогого сукна. Ботфорты новенькие и с позолоченными шпорами.

Я поприветствовал его, как равного, потому что оба полковники и мое тело лишь немного старше, и, отсалютовав кружкой с вином, произнес:

— Поздравляю с замечательной победой!

— А я собирался тебя поздравить с ней! — насмешливо молвил он.

— Побеждает в сражениях всегда старший по званию или титулу, а проигрывает кто-нибудь