Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Мой двоюродный брат работает в миграционной службе в аэропорту, — сказал он. — Каждый иностранец, прилетающий в Мехико, заполняет туристическую карточку. Там пишут, где остановятся. Обычно пишут правду, потому что не думают, что их кто-то будет проверять.

— Это поможет.

— Ну конечно. — Он улыбнулся снова, широко. — А вы, агент Митчелл, будете мне должны. Маленькую услугу. Не сейчас. Когда-нибудь.

— Какую?

— Не знаю пока. — Барраган развел руками. — Когда-нибудь узнаю. У нас в Мексике так принято. Мы не считаем деньги, мы считаем услуги. Деньги кончаются, а услуги нет.

Я посмотрел на него.

Он мне нравился. В этом и заключалась беда. Он нравился мне с первой минуты, когда сел на корточки перед Брутом и стал смотреть ему в глаза, а не тянуть руку.

Нравились его усы, неторопливость и смех. Как он говорил о Мексике с любовью и с горечью одновременно, как говорят о родственнике-пьянице.

И при всем при этом на поясе у него висел пистолет с золотым орлом, на руке «Ролекс» за пять тысяч долларов, а регулировщик на Реформе отвернулся от его машины, будто от катафалка.

— Хорошо, — сказал я. — Буду должен.

— Отлично. — Барраган поднял рюмку, в которой оставалось на донышке. — Тогда за долги. Они хранят дружбу крепче, чем любовь.

Я поднял свою. Пустую.

Обратно в гостиницу мы ехали в начале двенадцатого. Город не спал.

На улицах продавали еду, на перекрестках играли гитаристы в широких сомбреро с серебряной вышивкой. На площади у огромного монумента Революции с куполом на четырех арках, стояли сотни людей и слушали оркестр.

У «Женевы» Барраган вышел из машины проводить меня до двери.

— Номер триста двенадцать, — сказал он, когда мы стояли у стеклянных дверей. — Окна на улицу. Хороший номер, тихий.

Я не говорил ему номера и о том, куда выходят окна.

Барраган улыбнулся, будто прочитал это у меня на лице.

— Мехико большой город, агент Митчелл. Но в нем не так много американцев с доберманами. — Он похлопал меня по плечу. — Спокойной ночи. Пейте воду. Много воды, это помогает перенести нашу высоту.

Он сел в «Гэлакси» без номеров и Чучо увез его в темноту.

Я стоял у двери. Брут сидел рядом и смотрел вслед машине. Шерсть у него на загривке чуть приподнялась. Совсем чуть-чуть, если не знать, не заметишь.

Через улицу, в кафе под полосатым тентом, за дальним столиком сидел человек в сером плаще и читал «Эксельсиор».

В двенадцатом часу ночи, при свете уличного фонаря.

Я вошел в гостиницу.

Утром я получил записку. Она лежала в моем ящике у портье уже в половине восьмого.

Плотная белая бумага, конверт без марки, штампа и обратного адреса. Внутри карточка, тисненная в углу печатью посольства.

«Мистер Митчелл. Буду рад видеть вас на чашке чая сегодня в десять утра. Сьерра-Мадре, 1430, Ломас-де-Чапультепек. Машину пришлю. У. Х. Брэддок, первый секретарь по политическим вопросам».

В любом американском посольстве в любой стране мира так называют одну должность. Резидент ЦРУ.

Машина пришла в девять тридцать. Не посольская «Импала», а темно-зеленый «Меркьюри» с частными мексиканскими номерами. Водитель молчаливый американец, в темных очках.

Мы поехали на запад, через парк Чапультепек. Огромный, старый, с кипарисами в два обхвата, с прудами и замком на холме. На лужайках семьи с детьми, торговцы воздушными шарами, продавцы сахарной ваты. В парке стоял запах эвкалиптов и жареного сала.

Потом дорога пошла вверх, на холмы, и город остался внизу.

Ломас-де-Чапультепек оказался другим Мехико. Тихим, зеленым и богатым.

Широкие улицы, обсаженные деревьями. Высокие стены вдоль тротуаров, каменные, оштукатуренные, окрашенные в белый цвет и в охру.

Над стенами свешивалась пурпурная, малиновая, оранжевая бугенвиллея, целыми водопадами. На стенах поверху битое стекло, врезанное в цемент. За стенами только крыши и верхушки деревьев.

У ворот одного из домов стоял охранник с дубинкой на поясе. Ворота открылись, не дожидаясь гудка.

Дом в колониальном стиле. Два этажа, белые стены, красная черепица, деревянные балконы. Двор, вымощенный камнем, с фонтаном посередине.

Фонтан не работал. В чаше плавали желтые листья. Я остановился и погладил Брута, снова напрягающего загривок.

В этом городе псу было не по себе. Слишком много новых лиц, строящих из себя друзей, но скрывающих ножи в рукаве. Брут чувствовал это и понимал что мы окружены врагами.

Сейчас он упрямо остановился возле фонтана и уперся, не желая идти дальше. Я погладил его еще раз.

Возле ворот появился охранник разглядывая нас. Что-то сказал по рации и отвернулся. Я подождал пока Брут успокоится и посмотрел на листья в воде фонтана.

Наклонился и подобрал один лист. Рассмотрел и бросил опять в воду. В этот раз влажный лист быстро пошел ко дну. Я хотел чтобы он плавал на поверхности, но он решил иначе.

Наконец Брут успокоился и мы пошли дальше к хозяину этого дома.

Брэддок встретил меня в саду, на террасе за домом.

Сухощавый, высокий мужчина лет пятидесяти. Седые волосы, аккуратно зачесанные назад.

Твидовый пиджак, серые фланелевые брюки, рубашка с расстегнутым воротом, без галстука. В нагрудном кармане бордовый шелковый платок.

Лицо тонкое и бледное, с длинным носом. Он походил на английского профессора, по ошибке оказавшегося в Мексике.

— Мистер Митчелл. — Он протянул руку. Рука оказалась холодной и сухой. — Спасибо, что пришли. И вам спасибо, — он кивнул Бруту, — хотя вас и не приглашали.

— Он ходит со мной везде.

— Я уже слышал. — Брэддок улыбнулся краешком губ. — Садитесь.

Терраса выходила к саду, спускающемуся по склону уступами, с подстриженными кустами, клумбами роз и высокими кипарисами вдоль стен.

А за садом, за стенами, внизу лежал город. Весь, до горизонта, под коричневой дымкой.

Далеко на юго-востоке стояли вулканы. Белые и чистые, будто нарисованные.

На столе стоял фарфоровый чайный сервиз. Тонкий, белый, с синим узором. Серебряный чайник. Молочник. Сахарница со щипцами. Тарелка с печеньем.

Служанка, пожилая индианка в белом фартуке, с длинной черной косой, налила чай и ушла бесшумно.

— «Эрл Грей», — сказал Брэддок. — Привожу из Лондона. Я служил там шесть лет, привык. — Он отпил и чуть поморщился. — Беда в том, что здесь его нельзя заварить правильно. Вода кипит при ста девяноста восьми градусах. Для чая этого мало. Листья не раскрываются. Шесть лет в Мехико, я ни разу не пил здесь хорошего чая.

— Можно заваривать дольше.

— Можно. Тогда он горчит. — Брэддок поставил чашку. — В этом весь Мехико, мистер Митчелл. Здесь все можно. Но если делаешь то, что можно, получается горько.

Я отпил. Чай