Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Брут лег у двери, головой к щели под дверью и стал смотреть на нее.

Я сидел и перебирал в уме, кто знал о том, что сказал мне Брэддок. Он сказал мне все за одной чашкой чая.

Спокойно, не таясь. Не чтобы узнать что-то от меня, наоборот чтобы я узнал, как много знает он.

Это тоже такой метод устрашения. Показать человеку, что за ним следят, и посмотреть, что он будет делать дальше.

Я встал и подошел к окну. Открыл ставню на два дюйма.

Внизу, на Лондрес, у кафе под полосатым тентом, за дальним столиком сидел человек в сером плаще. Не тот, что вчера. Моложе и худощавее.

Читал «Новедадес». Перед ним стояла бутылка минеральной воды «Теуакан» и стакан.

Дальше по улице, у галереи с черепами в цветах, стоял серый «Фольксваген» с мексиканскими номерами.

Внутри сидели двое. Стекла чуть запотели. Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар.

Я закрыл ставню.

Брут оторвал голову от лап и посмотрел на меня.

— Знаю, — сказал я. — Пар из трубы. Локхарт бы оценил.

Брут вздохнул и пложил голову обратно на лапы.

Я сел за маленький письменный стол у окна, открыл блокнот Локхарта на последней странице и долго смотрел на знак вопроса после слова «Мехико». Ответ сидел в номере на девятом этаже «Марии Исабель», с видом на золотого ангела.

Телефон на тумбочке зазвонил без двадцати час. Старый черный аппарат с диском и с треснувшим корпусом, перемотанным изолентой.

— Агент Митчелл? — Голос у Баррагана, бодрый и сытый. — Как вам чай у мистера Брэддока?

Я помолчал секунду.

— Слабовато.

Барраган засмеялся в трубку, громко, от души.

— Все так говорят. Вода, понимаете. Сто девяносто восемь градусов. — Он сделал паузу. — У меня для вас хорошая новость. Документы готовы.

— Вы говорили, это будет в понедельник.

— Говорил. Но генерал сегодня проснулся раньше обычного. — В голосе у него не прозвучало ни тени смущения. — Чучо заедет за вами через полчаса. Возьмите собаку, там много крыс.

Он повесил трубку.

Я посидел, держа трубку в руке. Гудки шли короткие, частые, с потрескиванием, будто на линии кто-то тихо жарил кукурузу.

Вчера вечером он говорил понедельник или вторник. Сегодня в десять я пил чай у Брэддока. В двенадцать сорок генерал проснулся раньше обычного.

Мне помогали. Помогали быстро и старательно, как помогают гостю, когда хотят, чтобы он поскорее уехал.

Я положил трубку, достал из портфеля папку ATF и разложил на кровати.

Сорок два листа. На каждом машинописная карточка трассировки, через копирку с бледным фиолетовым шрифтом.

Серийный номер, модель, завод-изготовитель, дата изъятия и место. Отдельно на скрепке черно-белые фотографии, восемь на десять дюймов.

Карабины лежат на брезенте рядами, по шесть штук, под каждым бумажка с номером. Склад Такера на Делавэр-авеню, август, жара. На заднем плане видна нога Гаррити в мятой штанине и белый бумажный стакан с кофе на ящике.

Я переписал все сорок два номера в блокнот столбиком, по возрастанию. Тридцать один карабин М1, одиннадцать М2, с переводчиком на автоматический огонь.

Семизначные номера. Большая часть начиналась на пятерку и шестерку.

Завод «Инланд», подразделение «Дженерал Моторс» в Дейтоне, штат Огайо. Во время войны каждому заводу выделяли свой диапазон номеров.

По номеру можно сразу понять, кто делал ствольную коробку. «Инланд», «Винчестер», «Андервуд», «Сагино», «Рок-Ола», фабрика музыкальных автоматов, «Нэшнл Постал Митер», фабрика почтовых машинок.

Всю страну тогда поставили делать карабины, даже тех, кто до войны делал проигрыватели для баров. Отец Митчелла когда-то говорил, что в сорок третьем половина Дейтона работала на «Инланде».

Он рассказал это по телефону на Рождество, между делом, рассказывая про соседа. Память тела подкинула мне эту фразу сама, без спроса.

На пяти фотографиях я заметил то, чего в карточках не писали. На прикладах, на левой стороне, белой краской, от руки, стояли цифры и буквы. «37 BI». Потом номер, двузначный или трехзначный.

Пирамидный номер. Так в казарме помечают оружие, чтобы каждый солдат брал из пирамиды свой карабин. «BI» по-испански, скорее всего, «Batallón de Infantería». Тридцать седьмой пехотный батальон.

Я обвел это место на фотографиях карандашом и сложил листы обратно в папку.

Брут встал у двери, едва я взял портфель. Стоял, смотрел на ручку и ждал, когда мы выйдем.

Внизу, у стойки портье, пожилой дежурный в очках перебирал ключи на деревянных грушах и слушал транзистор. Транзистор пел мужским голосом, тоскливо и протяжно. Портье подпевал без слов, одними губами.

— Хосе Хосе, — сказал он мне, кивнув на транзистор. — «Эль Тристе». Вся Мексика плачет.

— Почему?

— Потому что песня грустная, señor. — Он посмотрел на меня с сочувствием, как на человека, которому приходится долго объяснять очевидное. — Если песня грустная, надо плакать.

На улице, у тента кафе, уже не было человека в сером плаще. Там сидела пожилая американка в соломенной шляпе и писала открытки.

Серый «Фольксваген» с запотевшими стеклами тоже исчез. На его месте стоял белый «Датсун» с номерами штата Мехико. Внутри никого.

Чучо подъехал на «Гэлакси» без номеров через полчаса. Улыбнулся мне щербатым ртом, посмотрел на Брута и сказал по-испански что-то длинное. Я разобрал только «diablo» и «bonito».

Мы поехали на север, потом на запад, по Периферико, широкому шоссе, обвивающему город кольцом. По обе стороны шли недостроенные кварталы с торчащей из крыш арматурой.

Так уж здесь строят, ставят дом в один этаж, а железные прутья оставляют наверху, на будущее, когда появятся деньги на второй. Денег почти никогда не появляется, прутья ржавеют годами. Город стоял ощетинившийся, как еж.

На столбе у дороги висел выцветший плакат с лицом Эчеверрии и надписью «Arriba y adelante». Вверх и вперед. Плакат порвался наискось, нижняя половина хлопала на ветру.

На одной из крыш я увидел алтарь. Стол, накрытый белой скатертью, на нем фотография в рамке, свечи в стаканах и охапка оранжевых цветов, уже увядших и почерневших по краям.

Цветы мертвых, «сempasúchil». Две недели назад, второго ноября, здесь праздновали День мертвых. Алтари в домах еще не все разобрали.

На рынке, мимо которого мы проехали, в витрине кондитерской стояли сахарные черепа с именами на лбу, разрисованные глазурью, по сниженной цене.

Брут смотрел в окно на собак. Собак в Мехико больше, чем мне приходилось видеть где-либо.

Бродячие, худые, рыжие и серые, с обвисшими ушами. Они спали на тротуарах, переходили улицы на зеленый свет вместе с людьми и копались в кучах мусора у рынков.

Брут провожал каждую взглядом, с