Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв
Мы пообещали учесть.
Пока девочки обживали пространство, я заклеивал прорехи в москитных сетках на окнах. Скотчем. Прорех было не сказать, чтобы очень уж много, но много и не требуются, крылатые кровососы в сезон дождей имеют место быть. А сентябрь и октябрь — как раз сезон дождей. Потому мы запаслись хорошим американским скотчем. Из «Березки». Кто предупреждён — тот вооружён.
Увы, скотч — всё мое оружие. Пистолет остался в Москве. У девочек есть хотя бы ювелирные изделия, они же кастеты, плюс навык ими пользоваться без колебаний, я же — интеллигент интеллигентом. Не умею драться. Убивать получается, а набить морду хулигану — нет.
Значит, буду делать то, что умею. Не убивать, нет. Играть в шахматы.
— Чижик, тебе пора, — сказала Ольга, отбирая скотч. — Время. Мы уж без тебя постараемся.
И в самом деле — время. На восемь у нас назначено собрание, скорее профсоюзное, чем партийное. У нас — это у участников турнира. Поговорить о том, о сём. Добрались до Гаваны не все — приглашение подтвердили двадцать человек, а приехали только четырнадцать. Не так просто сюда добраться. И дорого, и сообщение хромает. Не у всех же есть «Аэрофлот». Да и санкций многие боятся, поэтому из Латинской Америки прислали вежливые отказы.
К четырнадцати европейцам добавили двух кубинцев. Шестнадцать человек, пятнадцать туров. Четыре недели грамотные люди всей планеты будут искать на спортивных страницах газет вести из Гаваны! А неграмотные — спрашивать у грамотных. И все будут знать, что Куба, остров Свободы, процветает. Только процветающая страна может себе позволить устраивать международные шахматные турниры с участием лучших гроссмейстеров мира. А, главное, играет сам Чижик! Чемпион мира! То есть я.
Так я думал, прихорашиваясь перед зеркалом. Легкий костюм, бежевый, из китайской крапивы, рами, купленный за немыслимые деньжищи — девочки настояли, они и сами приоделись в крапивное. Говорят, что лучше для Гаваны придумать трудно, если непременно хочешь в жару выглядеть настоящим советским гроссмейстером. Но второй, привычный костюм — чесучевый, конечно. Буду менять. Белыми играть в чесучовом, черными — в крапивном.
Рубашка льняная, светло-голубая. Галстук тоже льняной, марсала. Красавчик!
Вид, правда, немного усталый, перелет долгий, да еще поработать пришлось между Шенноном и Гаваной. Не я один усталый, все усталые, из Европы путь неблизкий. Кто-то приехал вчера, кто-то позавчера, а Ларсен так вообще живет на Кубе с конца августа, пользуется местным гостеприимством, организаторы оплачивают отель, ведь им это практически ничего не стоит: организаторы — государство, и отель — государственный. А в сезон дождей он пустует когда наполовину, а когда и на три четверти.
Прошелся коридором, спустился по лестнице, воображая себя Капабланкой в Петербурге четырнадцатого года. Погружение в образ. Привычный к жаре маэстро, элегантный, остроумный, любимец женщин — вот кто я теперь.
Спустился вниз, в курительную комнату. Курят везде, это Гавана, а не Сочи, но в курительной комнате можно поговорить в тесном кругу братьев по шахматам с комфортом — сидя в кожаных креслах и любуясь офортами, украшающими стены.
Все уже собрались, ждали лишь меня. Нет, я не опоздал, просто у остальных не было в номерах спутниц. А у меня были. Зато половина собравшихся дымили сигарами. Настоящими кубинскими сигарами, теми, что в магазине Сосновки стоят рубль штука, и которых за все время советско-кубинской дружбы было продано меньше коробки. А ведь люди в Сосновке живут непростые. Сколько стоят сигары здесь? Неважно, я курить не собираюсь, достаточно дыма тех сигар, что курят остальные. Нет, дым сигар не раздражал, это вам не «Беломор». Если в меру, конечно.
Совещание, как пишут в газетах, носило деловой и конструктивный характер, да и каким ему быть, характеру? Все давно друг друга знают, иные уже и третье десятилетие встречаются на турнирах. Глигоричу пятьдесят семь, Ларсену сорок пять лет, Портишу сорок три, и все — гроссмейстеры крупнейшего калибра. Нет, немало и пятидесятников, то есть родившихся в пятидесятые годы, но из присутствующих я — самый молодой. Не считая, конечно, бакинского волшебника, Эльдара Гуссейнова, который беззаконной кометой ворвался в круг исчисленных светил шахматной мысли. Эльдар пришел не один — его сопровождал Кольцов, тренер, и матушка Леокадия. Решено, отныне она для меня — матушка Леокадия. Не монашка, скорее, сектантка. Истово верующая в сына, и считающая всякого неверующего противником, подлежащим уничтожению.
Договорились быть джентльменами, до свар не опускаться, свято блюсти принципы честной игры, жадубы не глотать. Как обычно. Всегда договариваемся. И почти всегда договор соблюдаем.
Потом обсудили житье-бытье, шахматистам это важно. Шахматисты порой половину жизни проводят в разъездах, нынче здесь, завтра там. Отель — неплохой, но у кого-то не работает холодильник, у кого-то телевизор, и у всех нелады с эр-кондишином. Система охлаждения воздуха здесь старая, американская, часто ломается, ведь запчастей взять неоткуда. Обычные же вентиляторы спасают неважно. Хорошо хоть, здание старой постройки и само навевает прохладу, я вот даже не вспотел. Но сейчас вечер, а днем на улице плюс тридцать под дождем, просто душ и парная одновременно. Тяжело. Но ничего не поделаешь, хорошо хоть, в игровой зоне прохладнее.
Ларсен рассказал, что за это время он трижды посещал Palacio del Centro Gallego, то бишь галисийский дворец, где будет проходить турнир, и да, температура внутри терпимая. Не выше двадцати пяти. Идти до дворца чуть больше километра, что по бульвару Obispo, что по улице O’Reilly, и если не идет ливень, то милее прогулки трудно и придумать. Симпатичные люди, приятная архитектура, местный колорит. Еще бы попрохладнее было. В январе, феврале здесь много приятнее.
Но вот в ливень… А с такси в Гаване плохо. С него, Бента Ларсена, запросили пять долларов — за полторы тысячи не самых широких шагов!
— И вы заплатили? — живо спросил болгарин Еременков.
— Я торговался, и сбил цену до доллара, —