Абиссинец 1890. Том 9 - Сергей Насоновский

— Они знали, что передавали?

— Нет, не думаю. Иных я после ни разу не видел. Человек едет, его и просят с оказией забрать. У нас разве мало так передают? Дальше по станицам, по стоянкам, до самой Хабаровки вещи возят. Только где они потом оказывались, я не знаю.

— Вчера на конюшенный двор ты сам побежал. Почему не дождался, когда к тебе придут?

— Срочно велено было. Узнать, живы ли те двое, и сразу сообщить. Я записку отдал, он прочел и к лазарету пошел. Проверять, видать.

Дядька перевернул страницу блокнота.

— За кем еще тебе было велено наблюдать?

— В бумагах все записано, в мастерской они лежат. Приметы. Кто как выглядит, чем прежде занимался, где служит, родственники. По каждому подробностей больше, чем я про свою жизнь знаю. Имена, прозвища. Больше пятнадцати человек, всех сейчас и не упомню.

Дядя перестал писать.

— Кого из списка точно помнишь?

— Вас. Аркадий Игнатьевич Громов. Исмаил. Из Африки вернулись, здесь людей готовите. В подчинении напрямую у Корфа. Ниже Хабаровки лагерь есть, там Кречет распоряжается. Высокий, в плечах широкий, борода короткая, с проседью.

Я аж приподнялся. Не верилось, что какой-то портной столько про нас знает.

Векшин продолжил:

— Сыч еще был. Сухощавый такой. С ним двое, Бурый и Монах. Про Монаха помню: большой, бородатый, руки здоровенные. И Шлыков в бумагах был. И ваш племянник, который из Африки пришел. Семен Бирюков, пластун, прозвище Рыжий, с усами…

Сема сидел боком к портному и с не меньшим удивлением смотрел на Аркадия Игнатьевича.

— Тот, который сейчас уехал, тоже там есть, — добавил Векшин. — Никита Федорович Ракитин. Фараон. Лет сорока, плечистый, усы коротко стрижены. Из Африки вернулся.

О прежней службе Ракитина я сам только в лазарете узнал. А у станичного портного, оказывается, все ходы записаны.

— Где лежат бумаги? — спросил дядя.

— Сундук под рабочим столом. В нем обрезки, старые подкладки. У задней стенки нижняя дощечка вынимается. За ней полотняный чехол, там все. Я покажу, только вы меня туда одного не посылайте.

— Кроме тебя, кто о тайнике знает?

— Никто, надеюсь.

Аркадий Игнатьевич записал место и вернулся к прежнему:

— Когда получил описания?

— В начале месяца.

Векшин ненадолго задумался.

— Жилет, значит, я заканчивал, — наконец прохрипел портной. — Серый, с черной спинкой. За него первого мая рассчитались, я еще ткань в тот день покупал. А бумаги на другой день принесли, я уже за новый заказ сел. Да, точно, на другой день. Жилет к тому времени забрали.

— Второго мая?

— Выходит, второго. В первых числах, тут я не путаю.

Мы тогда уже шли из Благовещенска в Хабаровку. Ни засады на дороге к Графской, ни боя с той троицей, ни похищения Ильки еще не случилось. А описания наших людей уже разлетелись по всей Уссури.

Нас заранее высматривали. И, видать, давно.

— Кто эти сведения собирает? Тоже ваши эрму, как ты их назвал?

— Возможно, но мне принесли уже готовые записи. Велели выучить и, если кого замечу, передавать сообщения.

Дядя отложил карандаш. Векшин опустил голову.

— Кажись, все, что знал, сказал. Да только сейчас понимаю, что мне ведь и под караулом не спастись.

— Почему же?

— Потому что срок придет. Хоть в холодную посадите, хоть за десять замков. Они меня перед этим делом выпить заставили. Сказали: яд, действует медленно. Прежде такого не было, господин хороший, ни разу за все годы. А тут сказали: дело особое, чтобы отступить не вздумал. Велели выпить при них, после объяснили, что теперь раз в неделю другое средство получать должен. Оно действие яда на время ослабляет. Сказали, как задание закончится, противоядие дадут. Не получу — скоро помру, да так, что сам смерти просить стану.

Векшин заговорил быстрее, голос опять срывался.

— Последний раз пять дней назад дали. Через два дня еще принесут. А я здесь. В мастерской нет меня, записки ваши покажу, тайник выдам. Кто же после этого лекарство оставит?

Дядя выслушал его до конца.

— Опиши, что давали.

— Бурая бутылка была. Плоская, в ладонь поместится.

— Да на хрена мне бутылка, напиток опиши.

— На просвет желтовато-коричневая жидкость. Спиртом пахло, травами еще. Горечь такая…

— Ладно, запах трав по описанию не определишь. А второе что давали?

— Его в маленьком флаконе приносят. Стекло светлое, сам квадратный. Под пробкой синяя бумажка зажата, узенькая. Я ее всякий раз видел.

— Жидкость такая же?

— Нет, светлее гораздо. На слабый чай похожа. Постоит, на дне соринки темные собираются. Мелкие совсем.

— Один раз сразу не получилось выпить. Клиент пришел, я флакон под стол убрал. После достал, а они на дне. Сперва не было, я бы приметил. Не думайте, я глядел, что мне пить дают. Только отказаться-то кто бы мне позволил?

Векшин замолчал, тяжело дыша. Дядя еще раз перечитал записи. Не знаю, поверил ли он рассказу, но приметы бутылочек и жидкостей внес в блокнот.

— Кто лекарство приносил?

— Высокий. Нос с горбинкой, под правым глазом бородавка. Брови светлые. По-нашему говорит, без выговора.

— Знакомы давно?

— До этого дела не видел. Заходит в мастерскую, флакон оставит, скажет, когда ждать следующего, и прочь. Разговоров не разводит. Я пробовал спросить, откуда едет, так он мне велел своим шитьем заниматься, и язык поукоротить.

Портной поднял голову, будто старался заглянуть дяде в лицо.

— Вы же можете его взять. Через два дня придет. Этот точно знает, чем меня поит. Только меня не выгоняйте.

— Разберемся, — ответил Аркадий Игнатьевич.

Векшин хотел что-то сказать, но дядя поднял ладонь и снова принялся писать.

— Интересная картина получается.

— Так вы верите?

— Верю, что запугали тебя, чтобы сбежать не удумал. Настой ромашки тебе налили. Да чагой поят каждый раз или другим каким настоем. Известный трюк.

Портной зашевелился на своем месте.

— Они говорили…

— Я уже понял, что они говорили.

Дядька убрал блокнот на колено.

— Еще вот что. У сборщика иглу нашли. У тех, которые на дороге наших встретили, тоже. У тебя ее нет. У кузнеца не было. Почему?

— Нам такое не давали. Я за плату помогал, он тоже. Нас иначе держат, я уже рассказывал. Мы же с ними не воспитывались, и вряд ли кто из нас по доброй воле себя травить будет.

— Сборщик оттуда?

— Да, ихний он. С ним совсем по-другому обращались. Они на смерть идти выучены, а я-то что? Я простой портной, господин хороший.

Векшин продолжил тише, словно опасаясь, что его сейчас слышат:

— Про яды он однажды сказывал. В Хэйсунъюане их много веков изучают. Что одному можно дать, другому нельзя. Какой сразу убивает, какой пожить