Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Какую?

— Директор гражданской стрелковой подготовки. Помнишь? В шестьдесят третьем — шестьдесят четвертом годах армия продавала излишки членам Национальной стрелковой ассоциации. Карабин М1 за двадцать долларов, плюс доставка. По почте. Заполняешь бланк, прикладываешь членскую карточку, получаешь карабин в ящике.

— Значит, у этих трех есть покупатели в Штатах.

— Должны быть. Записи в Директорате, в Вашингтоне. Бумажные. Карточки в ящиках. — Гаррити вздохнул. — Я туда писал в сентябре. Ответа нет. Там три старых сержанта и подвал.

— Пиши снова. С пометкой «срочно». Со ссылкой на мексиканские данные.

— Это займет неделю, Митчелл. Минимум.

— Это хорошо.

Гаррити помолчал.

— Ты там как? — спросил он другим голосом. — Я слышал про Локхарта.

— Нормально, — сказал я. — Дышать трудно. Высоковато.

— Береги себя. — Он опять помолчал. — Если что, тут мой номер тот же.

Связь оборвалась щелчком на полуслове. Девушка на коммутаторе сказала извините, сэр, линия упала, восстанавливать?

— Не надо, — сказал я. — Спасибо.

Я сел за свободный стол в приемной Карпентера, напротив пустого стула его секретарши с перламутровыми ногтями. Взял из стопки бланк телеграммы и достал ручку.

Телеграмму в Бюро из посольства пишут на специальном бланке, печатными буквами, коротко, без лишних слов. Каждое слово стоит денег, его читают по меньшей мере трое людей прежде, чем оно дойдет до адресата.

Я писал медленно.

'ЛЕГАТ МЕХИКО — ДИРЕКТОРУ. ВНИМАНИЮ: ТОМПСОН, ОТДЕЛ РАССЛЕДОВАНИЙ. КОПИЯ: ATF ФИЛАДЕЛЬФИЯ, ГАРРИТИ.

ДЕЛО ТАКЕРА. СВЕРКА СЕРИЙНЫХ НОМЕРОВ ИЗЪЯТОГО ОРУЖИЯ.

ИЗ 42 КАРАБИНОВ 39 ИДЕНТИФИЦИРОВАНЫ ПО ДОКУМЕНТАМ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ МЕКСИКИ. ПОСТУПИЛИ В 1964 ПО ДОГОВОРУ КУПЛИ-ПРОДАЖИ (НЕ ВОЕННАЯ ПОМОЩЬ). НАПРАВЛЕНЫ В 37-Й ПЕХОТНЫЙ БАТАЛЬОН, НУЭВО-ЛАРЕДО.

ВСЕ 39 СПИСАНЫ АКТОМ ОБ УНИЧТОЖЕНИИ 14/71 ОТ МАРТА 1971. АКТ УТВЕРДИЛ ПОЛКОВНИК И. САНТАКРУС ВЕГА, НЫНЕ ГЕНЕРАЛ-БРИГАДИР ГЕНШТАБА.

ЗАВЕРЕННЫЕ КОПИИ БУДУТ ПОЛУЧЕНЫ ВО ВТОРНИК 20 НОЯБРЯ. ЗАПРОС ГЕНПРОКУРАТУРЫ НА ОФИЦИАЛЬНЫЙ ОТВЕТ ГЕН. САНТАКРУСА НАПРАВЛЯЕТСЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК. ОТВЕТ ОЖИДАЕТСЯ В СРЕДУ 21 НОЯБРЯ.

3 НОМЕРА В МЕКСИКАНСКИХ ДОКУМЕНТАХ ОТСУТСТВУЮТ. ПО ДАННЫМ ATF ПРОДАНЫ ЧЕРЕЗ ГРАЖДАНСКУЮ ПРОГРАММУ ДГСП В США. ЗАПРОС ATF ПОВТОРЕН.

ПРОШУ ПРОДЛИТЬ КОМАНДИРОВКУ ДО ПОЛУЧЕНИЯ ОТВЕТА ГЕН. САНТАКРУСА. МИТЧЕЛЛ'.

Я перечитал.

Все в телеграмме правда. Карабины Такера пришли из Нуэво-Ларедо, их списал полковник, ставший генералом. Любой прокурор в Филадельфии теперь сможет показать присяжным путь от мексиканского склада до склада на Делавэр-авеню. Предлог, с каким я прилетел, закрыт. Честно, по бумагам, со ссылками на номера страниц.

Почти закрыт.

Ответ генерала Сантакруса ничего не добавит к делу Такера. Барраган прав, генерал напишет, что карабины разрезали при нем, а филадельфийские номера совпадают случайно. Ответ ляжет в папку и никто его не прочтет.

Но до среды это задержит меня в Мехико. Официально. С подписью Томпсона на продлении, если Томпсон подпишет.

А без него в понедельник утром мне бы вручили билет на рейс «Брэнифф» до Далласа. Бракен один остался бы в номере на девятом этаже «Марии Исабель», с видом на ангела.

Я отнес бланк Карпентеру. Посмотрим что он скажет.

Карпентер прочитал текст телеграммы. Медленно, водя пальцем по строчкам, как я водил по книге поступлений.

Дошел до пятого пункта и остановился.

— Вы хотите продлить до среды? — спросил он.

— До получения ответа генерала.

— Генерал ответит то, что вам и так известно. — Карпентер поднял на меня глаза. — Вам ведь известно.

— Мне известно, что он может ответить. Но пока официальной бумаги у меня нет.

Карпентер долго смотрел на меня. Потом взял ручку и в углу, где стоит отметка атташе, поставил свои инициалы и время: 19:42.

— Вашингтон ждал вас назад к среде, — сказал он, отдавая бланк. — А теперь вы просите остаться.

— Так уж получилось.

— В Мексике все не так просто как кажется, Митчелл. — Карпентер откинулся на стуле. — Здесь бывают только услуги. Вы мне ничего не должны, имейте в виду. Я ничего не видел. Телеграмма как телеграмма, служебная надобность, пятый пункт стандартный.

— Спасибо.

— Не за что. — Он помолчал. — Брэддок звонил мне сегодня днем. Спрашивал, как идет сверка карабинов. Очень интересовался.

Я ничего не сказал.

— Я ему сказал, что вы очень дотошный человек и закончите не раньше, чем через неделю, — Карпентер снова закинул ноги на угол стола. — Он, кажется, расстроился.

Телеграфист, сутулый мужчина в нарукавниках, сидел в комнате без окон в конце коридора, среди стрекочущих аппаратов «Телетайп». Он взял бланк, пробежал глазами, кивнул, вставил в машину ленту и начал бить по клавишам.

Перфоратор застрекотал, поползла желтая лента с дырочками, кольцами ложась в корзину на полу.

Через четыре минуты он вынул ленту, проверил ее на просвет и сказал:

— Ушло, сэр. Вашингтон получит в течение часа. Если линия в Техасе не упадет, а то она там падает каждую пятницу.

— Почему по пятницам?

— Никто не знает, сэр. — Он пожал плечами. — Это же пятница.

Я вышел из посольства в начале девятого. На Реформе горели фонари, неоновые вывески и фары автомобилей.

Ангел на колонне подсвечивался снизу прожекторами, золотой и яркий, с поднятым венком. Под колонной у ступенек целовалась парочка, рядом сидел старик и продавал жареные орешки в бумажных фунтиках.

Я пошел в Зона-Роса пешком, туда шесть кварталов. Брут шел рядом у левой ноги без поводка.

Через квартал я услышал звук. Длинный и пронзительный, на одной ноте. Как свисток паровоза, только тоньше и жалобнее. Звук доносился из темного переулка, приближаясь к нам.

Брут остановился и навострил уши.

Из переулка выкатилась тележка. Деревянная, на двух колесах, с жестяным ящиком наверху.

Из ящика торчала труба, оттуда со свистом бил пар. Тележку толкал старик в соломенной шляпе и пончо. Под ящиком тлели угли, от тележки пахло горячим сахаром и печеным бататом.

— Camote, — сказал старик, увидев меня. — Plátano. Calientito.

Сладкий картофель. Банан. Горяченькие.

Я купил батат. Старик выловил его щипцами из ящика, разрезал вдоль, полил густым тростниковым сиропом и сгущенным молоком, завернул в лист бумаги. Пять песо.

Батат оказался горячим, сладким и тяжелым, как кирпич. Первая горячая вещь, какую я ел в Мехико. Здесь, видимо, печь все-таки можно, а вот кипятить нельзя.

Старик покатил тележку дальше, свисток снова завыл, звук рассыпался по улице, отражаясь от стен, тоскливый, как песня Хосе Хосе.

Я стоял на тротуаре, ел батат и смотрел назад, вдоль Реформы.

Через улицу, у витрины магазина с надписью «Sanborns», стоял человек. Худой, в сером плаще. Тот, что утром читал «Новедадес».

Он рассматривал витрину. Там стояли флаконы с одеколоном и коробки шоколадных конфет с лентами.

Человек простоял у витрины,