Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

— Портрет? А, команданте Че Гевара! Его именем названа больница.

— Где еще в мире можно найти портрет Че Гевары работы Рембрандта? — подпустил шпильку я. Признаться, «неплохо говорите по-испански» от доктора меня огорчило. Я понимаю, что мой испанский — не идеал, но иностранцев обычно принято хвалить, ах, вы разговариваете, как настоящий кастилец, парижанин, баварец, москвич, наконец. Неужели жалко?

Доктор впервые посмотрел на меня с подлинным интересом.

— Вы думаете, это работа Рембрандта? Подлинник?

— Вы не похожи на человека, довольствующегося копиями.

— Разве?

— Часы. Очки. Запонки. Все это — примерно сто годовых окладов кубинского врача.

— Ну, часы… Часы с прежних времён остались.

— Так и Рембрандт не сегодня написал «Молодого бородатого человека».

— Мдя… — Игнасио поднялся, обошел стол и приблизился к портрету. — Вы первый, кто за двадцать лет заподозрил авторство старого мастера. Но нет, это не моя картина. Её оставил мой учитель, когда в шестидесятом году уезжал в Америку. Сказал, что картина должна быть дома, а наш дом — Куба.

— И ее не национализировали, картину?

— Национализировали весь госпиталь Сан-Фелипе-и-Сантьяго целиком, значит, и эту картину тоже. Но поскольку именно я предложил дать госпиталю имя Че Гевары, решили, что на картине Че Гевара и есть, и потому на картину никто не польстился. Как вы должно быть, заметили, изображений команданте на Кубе много, бери — не хочу. Вот и не хотят.

— В Советском Союзе Че Гевара — кумир. Человек десять знакомых попросили привести майку с команданте Че. Я возьму тридцать, лучший подарок с Кубы.

— Если найдете, майки. Впрочем, за доллары найдёте, у вас ведь доллары есть?

Я не ответил. Он и без того слишком уж много спрашивает, доктор Игнасио, пора бы и меру знать.

Доктор, видно, и сам решил, что перешел границу у реки. Вернулся за стол, уселся свободно, непринужденно.

— Поскольку главный вопрос мы прояснили, на часах — он взглянул на свои, наручные, похоже, «Патек Филипп», но я не эксперт, — на часах полдень, почему бы нам не перейти на неформальный тон?

Он достал из ящика стола бутылку и два бокала.

— Хорошим подарком из Гаваны обычно считают не майки, а сигары и ром. Я не курю, хотя других не отговариваю, есть вещи пострашнее сигарного дыма, а вот ром, кубинский ром — это эликсир жизни, универсальное лекарство, если, конечно, следовать заветам Парацельса о дозе. Или вы — сторонник полной трезвости? В Советском Союзе, я слышал, среди врачей расцвело движение «Нет вину!», это правда?

— До цветения далеко, только-только бутоны завязались, но да, пить врачам нужно меньше. И не только врачам. Широк русский человек, не мешало бы сузить.

— А вы лично? Пьёте?

— Во время турнира — определённо нет.

— Что ж, вы чемпион, вам виднее. А я себе позволяю. Не те годы — откладывать «на потом», знаете ли, — он налил в бокал ром, немного, на два пальца. Сделал крохотный глоток. Потом еще один, и отставил бокал.

— На вашем месте — буквально на вашем, в этом самом кресле, — я видел другого шахматного чемпиона, вашего соотечественника. В тридцать девятом году. Он прибыл в Гавану, и приболел. То есть он и прежде страдал, но здесь состояние ухудшилось.

— Чем же он болел?

— Дело прошлое, не думаю, что раскрою тайну. Он страдал от бессонницы. Перепробовал множество средств, патентованных и народных, но помогало слабо. Усталому уму нужен отдых, а вместо освежающего сна — раздумья о вещах, безусловно, важных, но не требующих немедленного ответа. О судьбах мира, о судьбах России. И он пришел за советом. Не о том, как изменить судьбу мира, а о том, как выспаться, и проснуться бодрым.

— К вам пришел?

— О нет, я тогда был… — доктор махнул рукой, давая понять, что сорок лет тому назад он значил не более дуновения ветерка. — Он пришел к моему учителю, а я был его ассистентом, и присутствовал на консультации. Учитель порекомендовал чемпиону простое средство — ром. Непременно кубинский, и ровно две унции. За полчаса до сна. И, насколько мне известно, помогло. Во-первых, вернулся здоровый сон, во-вторых, сеньор чемпион избавился от проблем с алкоголем.

— Но вы же сами сказали — две унции на ночь.

— Две унции рома в сутки, коллега, для взрослого мужчины — это не проблема. А он с той поры принимал именно две унции, и ни каплей больше. На глазах воспрянул.

— Вы его видели и после визита?

— Нет. В газетах много писали, Чемпион в Гаване — это было событие. Он и Капабланка договорились о матче-реванше, определились со сроком, весна сорокового, хотели объявить об этом в Буэнос-Айресе, на Олимпиаде, но война… — он задумался. Вспоминает те годы?

— Мы здесь лечили раненых той войны. Американцев. Сами-то воевали мало. Но отправили в Россию полмиллиона бутылок рома и пять миллионов сигар. Капля в море, конечно.

Я ни разу не видел фотографий наших солдат, курящих кубинские сигары. Да и офицерских фотографий тоже не видел. Но говорить доктору не стал. Кто-то же их курил? И ром, думаю, тоже не пропал. Если, конечно, конвой добрался до Мурманска.

— Не передумали? Что дозволено одному чемпиону, дозволено и другому.

— Нет, благодарю.

Доктор Игнасио посмотрел на меня с жалостью.

— Тогда что ж, тогда… — он не закончил фразу, а посмотрел в окно.

В окне — кусочек сада, кусочек неба, Куба, как она есть.

— Через час начнется ливень, — сказал он.

— Тогда прощаюсь, — понял намёк я. — Возможно, еще вернусь. Стажером.

— Всякое бывает, — не стал спорить доктор.

От больницы до отеля — два километра, я смотрел по одометру. Автомобиля нет, дойду пешком, это полезно во всех отношениях, особенно когда нет дождя. Дорогу я запомнил, да еще сверялся по старому путеводителю, благо и путь лежал по старой Гаване. Мало изменилась Гавана — если сравнивать с цветными вклейками в путеводители. Вывески яркие исчезли, это да. И краски поблекли — не в книге, а в жизни. Пообветшала Гавана, это и без фотографий видно. Давно не подновляли фасады, давно не ремонтировали дороги. Но людей много, в понедельник, в полдень, их на улицах куда больше,