Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Вторым оказался сухой мужчина с чернильными пальцами и в очках на шнурке, Аверкий Круглов, ведавший казной.

Третьим же был гладко выбритый, улыбчивый мужчина, в кафтане чуть ли не лучшего сукна, чем у самого барона. Леонтий Щапов, купец и мастер по торговым делам.

Ни один из них не сел, пока не сел барон, и ни один не заговорил, пока барон не заговорил первым.

Вот только первая беседа не стоила ни слова.

Мы поговорили о дороге, о том, тяжело ли шли через брод, о погоде, которая в этом году обещает раннюю осень. Сомов спросил, велика ли рыба в Стылом озере, и я ответил, что сиг идёт осенью, а зимой берут налима. Он остался доволен ответом.

Я все смотрел на барона, избегающего главную тему встречи и что-то внутри подсказывало, что это неспроста. Но потом он спросил про Вельчу.

— Говорят, крепость вам досталась потрёпанной, — заметил он. — Чинить её теперь долго.

— Справимся, — уклончиво ответил я, покосившись на его советников.

Жеребцов чуть повернул голову в сторону барона, и Сомов сразу перешёл на другую тему.

— О делах поговорим после, — сказал он. — С дороги разговаривать о деле — только портить и дорогу, и дело. Прошу к столу, а ночевать останетесь в тереме. Комнаты вам уже готовят.

Стол накрыли в соседней палате. Посередине лежал целый бок телятины, запечённый с чесноком, и его разбирали на куски прямо при нас. Жир на нём ещё шипел, корка была тёмной и глянцевой, а мясо под ней шло розовым и распадалось на волокна от одного движения ножа.

По краям от него стояли три блюда с окороками. Они были копчёные, тёмно-красные снаружи, и резали их такими тонкими ломтями, что сквозь них просвечивал свет. Пахли они дымом и можжевельником.

Дальше шли солёные грузди в сметане, варёная говядина с хреном, жареная утка, кровяные колбасы, каша с потрохами в горшках, и пироги с разными начинками. И еще сыр.

— Это наш, малоградский, — не утерпел Щапов. — Из-под Костянки, там у нас пастбища лучшие. Две зимы лежит, ваше благородие, и только тогда становится таким.

Пили мёд и пиво, а Ярославе поднесли взвар из сушёных яблок и вишни.

Ели долго и обстоятельно.

Между переменами блюд Щапов нахваливал всё подряд и незаметно перечислял: сколько голов скота у барона на летних выпасах, сколько кожи уходит в Кузовку и в Долгород, сколько сыра увозят зимой. Круглов время от времени поправлял его цифры, и делал это очень вежливо.

Жеребцов почти не ел и почти не говорил. Он поднял свою чарку ровно дважды: один раз за здоровье барона Темникова, второй раз — за то, чтобы восточные земли жили без войны. И оба раза после его слов барон Сомов кивал.

Ближе к концу застолья разговор всё-таки свернул к делам ратным.

— Дружина у нас теперь не та, что была при батюшке, — сказал Сомов, отставляя чарку. — Пятьдесят конных, да пеших сотня с лишком, и людей мы берём круглый год. Но если понадобится, мы и с Саровском потягаемся.

— Ждан Никитич человек осторожный, — мягко заметил Жеребцов. — Он не станет нападать.

— Потому что знает, чего ему это будет стоить, — усмехнулся Сомов.

Векшин выставил бы двести конных, и я сильно сомневался, что у Малограда дружина была такой же. Вслух я ничего говорить не стал. Поблагодарил за стол, похвалил сыр, который и правда был хорош, и посетовал, что у меня в Озёрполе такого не делают.

Что-то в этом застолье складывалось у меня неправильно.

Пышность была настоящей, еда была настоящей, и достаток тоже. Молодой барон говорил громко и много, советники его придерживали, каждый по-своему. Всё это выглядело понятно и знакомо, как выглядит любой дом, где хозяин юн, а вокруг много рук.

Только вот сидел я за этим столом второй час и никак не мог понять, кто здесь на самом деле хозяин.

Когда ужин закончился, барон Сомов первым поднялся на ноги.

— Благодарю за встречу, — произнес он. — Вас проводят в ваши комнаты.

Комнаты нам отвели в дальнем крыле, на втором этаже.

Всё было по высшему разряду: перина, чистое бельё, кувшин с водой на лавке, свечи, медный таз и широкое окно с видом на город. Матвею дали комнату дальше по коридору, людям Клима постелили внизу.

Нам с Ярославой отвели одну комнату на двоих.

— Занятно, — сказала она, оглядев широкую кровать с периной.

— Думаешь, люди барона Сомова ошиблись? — спросил я и сделал шаг ближе к Ярославе.

— Я не жалуюсь, — ответила она и на ее щеках появился легкий румянец.

— Вот и хорошо, — сказал я.

И сделал два шага дальше и остановился у окна. Там, снаружи, уже царили сумерки. Но город продолжал жить своей жизнью.

— Ты куда? — спросила Ярослава.

Я не видел её лица, но слышал удивление.

Я привел черную ауру в действие.

— Ложись и спи, — сказал я. — Меня ночью не будет.

Ярослава села на край кровати.

— Ты что-то заметил за ужином? — спросила она.

— Пока точно не знаю. И это меня беспокоит.

Я использовал Бесформенную тень и приоткрыл окно. А затем выскользнул наружу. За спиной раздался вздох Ярославы. Кажется, разочарованный.

Малоград ночью выглядел совсем не так, как днём.

Первое, что я отметил, на улицах горел свет. Не везде, но на перекрёстках, у складов и у ворот площади висели фонари в железных коробах, и горели постоянно. Кто-то ходил и заливал в них масло каждый вечер, и кто-то платил за это масло.

Второе — сторожа. Я насчитал дюжину, пока шёл по крышам вдоль главной улицы. Каждый при оружии, каждый на своём участке, и ходили они с одинаковым промежутком. Ни один не спал, ни один не сидел под навесом с кувшином.

У складского двора на площади стояли двое дежурных с копьями, и, когда мимо прошёл припозднившийся возчик, его окликнули и заставили назваться.

Третье — стены. На южной стене дозорные ходили парами почти всю ночь. Я просидел на крыше склада почти час и убедился: смена у них раз в три часа, и опоздавших нет. Доспех у стражи был добротный, не с чужого плеча. У каждого кольчуга или панцирь, шлем и щит, и я не увидел