Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Только когда не работаю.

— А когда вы не работаете?

Я не ответил. Барраган пожал плечами, сделал глоток сам и убрал фляжку.

Над горами нас потряхивало. Самолет проваливался в воздушные ямы, на сто футов, на двести, каждый раз желудок поднимался к горлу.

Ящики скрипели в сетках. Брут не двигался. Только при каждом провале открывал глаза и снова закрывал.

Около четырех горы кончились. Самолет пошел длинно вниз. В ушах защелкало.

Холод отступил, сначала медленно, потом все быстрее. Морские пехотинцы снимали куртки и расстегивали воротники.

К половине пятого в салоне стало жарко. По-настоящему жарко, как в бане.

Воздух потяжелел, сделался густым и влажным. Запахло по-другому.

Водой, болотом, сладким и гнилым, как перезревшие фрукты.

Я сделал глубокий вдох. Легкие наполнились до конца, впервые за двое суток.

Барраган, видимо, увидел радость у меня на лице.

— Да, — крикнул он. — Табаско. Здесь можно дышать. Зато больше ничего нельзя.

Мы сели в Вильяэрмосе в пять утра, когда еще не рассвело. Военная полоса рядом с гражданским аэропортом, короткая и бетонная, с травой в трещинах.

Дверь открыли, в самолет вошла жара.

Не воздух, а мокрое полотенце, которое кто-то бросил тебе в лицо. Восемьдесят градусов в пять утра в ноябре.

Рубашка прилипла к спине через минуту. Брут встал, потянулся и сразу начал часто дышать, свесив язык.

Над аэродромом пели птицы. Сотни птиц, тысячи, в темноте и в деревьях за полосой. Пели, кричали, свистели и трещали. Шум стоял такой, что в нем тонул гул остывающих моторов.

На горизонте на востоке горели огни. Не город, а факелы. Высокие, оранжевые, колеблющиеся, по три-четыре вместе.

Пять или шесть групп факелов вдоль горизонта. Свет от них ложился на низкие облака рыжими пятнами.

— Пемекс, — сказал Барраган, проследив за моим взглядом. — Нефть. В прошлом году нашли большое месторождение, между Табаско и Чьяпасом. Теперь бурят везде. Газ жгут прямо на вышках, некуда девать. — Он сплюнул на бетон. — Через десять лет Табаско будет богаче Техаса. Или беднее, чем сейчас. С нефтью всегда так.

На полосе нас ждали четыре грузовика. Армейские, с брезентовым верхом.

На прицепах за двумя из них стояли катера. Узкие, длинные, футов по двадцать пять, из серого алюминия, с подвесными моторами «Джонсон» по сорок лошадиных сил.

На носу каждого катера пулемет на станке, Сейчас пулеметы закрыли брезентовыми чехлами.

Рядом в кузове лежали весла. Длинные и деревянные, обмотанные на рукоятках изолентой.

Весла. Значит, командир собирается подходить к лагерю без моторов.

Арисменди стоял у первого грузовика с картой, разложенной на капоте и светил на нее фонарем. Рядом стояли двое его офицеров и один человек в штатском, в соломенной шляпе и с мачете на поясе. Проводник.

Я подошел. Арисменди поднял глаза. Ничего не сказал, но и карту не убрал.

Карта крупного масштаба, мексиканская и военная. Река Усумасинта, голубой извилистой полосой, шла с юга, от гватемальской границы, на север, к Мексиканскому заливу.

Выше Теносике река выходила из гор через каньон Бока-дель-Серро. Устье горы, если перевести.

Там топографы и снимали створ под плотину. Ниже каньона река разливалась по равнине.

Карта там пестрела синими пятнами. Старицы, лагуны, протоки, болота. Мелкими буквами вдоль берегов: «Pantano». «Laguna». «Popal».

Чуть ниже Теносике, на восточном берегу, крестик карандашом. И рядом надпись, тоже карандашом: «Montería Vieja».

Старая монтерия.

— Что это? — спросил я.

Арисменди посмотрел на меня. Помолчал. Видимо, решал, нарушает ли ответ на вопрос его условия.

— Лагерь лесорубов, — сказал он наконец. — Конец прошлого века. Здесь рубили красное дерево. Махагони. Американские и английские компании. Строили фактории на реке, сплавляли бревна вниз по течению, в залив, на корабли. Теносике тогда был столицей красного дерева. — Он постучал карандашом по крестику. — Эта монтерия брошена с тысяча девятьсот двадцатого. После революции.

— Партизаны там?

— Это мы еще узнаем.

Он свернул карту и пошел к кабине грузовика.

Барраган взял меня за локоть.

— До Теносике сто сорок миль, — сказал он. — Через Эмилиано-Сапату. Дорога асфальтовая до половины, потом гравий. Пять часов, если не будет дождя. Если будет дождь, восемь.

— А дождь ожидается?

Барраган посмотрел на небо. Небо светлело на востоке, над нефтяными факелами. Серое, низкое и тяжелое.

— Это Табаско, агент Митчелл, — сказал он. — Здесь всегда идет дождь.

— Мне нужно в город, — сказал я. — На полчаса. До отъезда.

— Зачем?

— Компания топографов. У них здесь контора. Я хочу поговорить с их человеком.

Барраган подумал.

— Чучо отвезет вас. — Он кивнул на один из грузовиков, где за рулем сидел знакомый парень с золотой цепочкой. Чучо, видимо, летел с нами в самолете, а я его не заметил. — Полчаса. Арисменди ждать не будет.

Вильяэрмоса просыпалась. Город низкий, одноэтажный, с плоскими крышами, белыми и розовыми стенами, облупленными от сырости.

Улицы широкие и прямые, с выбоинами, полными воды. По тротуарам шли люди в белом, мужчины в светлых брюках и в рубашках навыпуск, женщины в цветастых платьях, с корзинами на головах.

На каждом втором углу стояли белые грузовики Пемекса с зеленой надписью. В кузовах ехали сонные и грязные рабочие в касках.

В центре строили гостиницу, восемь этажей, первую высотку в городе. Бетонный каркас без стен, на верхнем этаже работал кран.

— Нефть, — сказал Чучо, показав на гостиницу. Второе английское слово, какое я от него услышал. И улыбнулся щербатым ртом.

Контора «Мидуэст Хайдро Консалтантс» помещалась в гостинице «Ольмека», в двух номерах на втором этаже. Номера сняли под офис.

В коридоре на полу всюду ящики с оборудованием, треноги теодолитов в чехлах и мотки троса. На двери, на кусочке картона, приколотом кнопкой, надпись фломастером: «MHC. Field Office».

Дверь открыл человек лет пятидесяти, в майке и в шортах цвета хаки, с красным обгорелым лицом и с белыми полосами на лбу от шляпы. Глаза красные, сам небритый. Похоже, не спал всю ночь, сидел у рации.

— Вы из посольства? — спросил он, увидев мое удостоверение. — Слава богу. Дуэйн Колтер. Я руковожу полевой группой. Заходите.

Номер-офис. Две кровати сдвинуты к стене, на них карты, рулоны бумаги, папки.

Посередине складной стол, на столе серая коротковолновая рация «Коллинз», с черными ручками и микрофоном на подставке. Рядом кофейник на спиртовке и три пустые бутылки из-под пива «Карта Бланка».

Под потолком вентилятор, лопасти лениво гоняли горячий воздух. Окно открыто, за окном пели птицы.

Колтер сел на край кровати, провел рукой по лицу.

— Они должны были вернуться в четверг к пяти, — сказал он. — Тиббс всегда возвращался к пяти. Двадцать лет с ним работаю, ни разу не