Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Вдоль дороги тянулся лес. Не такой, как в Вирджинии или в Миссури.

Стена леса. Деревья в сто футов высотой, с гладкими серыми стволами, подпертыми снизу плоскими корнями, похожими на плавники.

Между стволами лианы, толщиной в руку, свисающие петлями. Пальмы с листьями, как веера. Папоротники в рост человека.

Все мокрое и блестит. Все зеленое, такого густого зеленого цвета я еще не видел, так что глаза уставали.

Иногда лес расступался, открывалась поляна. Выжженная, с черными пнями, с хижинами из жердей под крышами из пальмовых листьев.

У хижин женщины в длинных юбках, голые дети, свиньи в грязи, куры на заборах. Люди молча смотрели на колонну. Без страха и любопытства, словно на проходящий дождь.

— Эхидо, — сказал Барраган. — Общинная земля. Сюда переселяют крестьян с севера, из засушливых штатов. Дают землю, говорят: расчищайте лес и сейте кукурузу. Они расчищают. Сеют. Через три года земля кончается, дождь вымывает все, они идут дальше в лес. Жгут новый кусок.

— А лес?

— Он кончится лет через двадцать. — Барраган пожал плечами. — Тогда и партизанам будет негде прятаться. Правительство так и считает. Долгосрочная политика.

Дождь прекратился так же сразу, как начался. Как будто кто-то наверху закрыл кран.

Через десять минут вышло солнце, от дороги, леса и брезента над нами повалил пар. Белый, густой, как в бане.

Температура подскочила градусов на десять. Рубашка, высохшая было в кабине, снова прилипла к спине, теперь от пота.

Брут лежал, тяжело дыша, язык почти до пола. Я налил ему воды из фляги в ладонь.

Он вылакал, я налил еще. Он вылакал и это.

В Теносике мы въехали около часа дня.

Городок на высоком берегу реки. Деревянные дома на сваях, с верандами, крашенные в голубой, в зеленый, в розовый.

Центральная площадь с белой церковью, с колокольней. Под деревьями на площади скамейки, на них сидели старики в белых рубашках и шляпах.

Железнодорожная станция у края города, низкое кирпичное здание. У платформы ржавый, уставший паровоз с прицепленными вагонами.

Ферракариль-дель-Сурэсте, дорога с юго-востока, сказал Барраган. Ходит раз в день, если ходит.

И наконец река.

Я увидел ее с площади, сквозь деревья. Широкая, в четверть мили, коричневая, как кофе с молоком.

Течение быстрое и тяжелое, вода закручивалась в водовороты у берега. По ней плыли ветки, листья, островки водяных гиацинтов с лиловыми цветами.

У деревянного причала на сваях качались долбленые лодки. Длинные, узкие, выдолбленные из цельного ствола, черные от времени. «Каюко», сказал Барраган.

Колонна остановилась на площади. Морские пехотинцы выпрыгнули из кузовов, мокрые и грязные, рыжие от глины до пояса.

Старики на скамейках посмотрели на них, на грузовики и катера на прицепах. Потом снова уставились в пространство.

На углу площади, под навесом, сидела женщина с огромным глиняным кувшином. Наливала из кувшина в половинки высушенных тыкв что-то белое, густое и мутное.

Двое морских пехотинцев купили это пойло и выпили залпом. Барраган тоже купил, на нас двоих.

— Посоль, — сказал он, протягивая мне половинку тыквы. — Кукуруза и какао, размешанные в воде. Здесь это пьют вместо воды и еды. В такую жару лучше ничего нет.

Я выпил. Холодное, кисловатое, с привкусом шоколада и с мелкими крупинками кукурузы на зубах. Странный вкус. Но жажда ушла сразу и надолго.

Арисменди собрал офицеров у грузовика. Разговаривал коротко и резко.

Я понял немногое. «Rancho». «Cuatro kilómetros». «Esperamos la noche». Ранчо. Четыре километра. Ждем ночи.

Барраган пересказал мне потом. Ниже по реке, в двух с половиной милях от Теносике, стоит ранчо. Хозяин ранчо знает Арисменди, это дальний родственник его жены.

Там есть причал. Там катера спустят на воду, подальше от любопытных глаз в городе.

Двинутся ночью. До Монтерии Вьеха от ранчо еще шесть миль вниз по течению.

— Арисменди не хочет, чтобы в городе видели катера на воде, — сказал Барраган. — Здесь у партизан глаза. У них везде глаза. Половина этих стариков на скамейках работает на них, вторая половина на нас. А некоторые на тех и на других сразу. За разную плату.

— А где дом, где жили топографы?

Барраган посмотрел на меня.

— Зачем вам?

— Окафор гидролог. У гидролога есть приборы для воды. Если он оставил запасной комплект, я хочу его взять.

— Опять приборы, — сказал Барраган. — Вы приехали за людьми или за приборами?

— За людьми. Но приборы помогают найти людей.

Барраган долго смотрел на меня. Наконец махнул Чучо.

Дом оказался на окраине, у железной дороги. Деревянный, двухэтажный, на сваях, с верандой вокруг всего второго этажа.

Хозяйка, вдова лет шестидесяти, в черном платье и четками на поясе, сдавала американцам три комнаты. Увидев Баррагана, перекрестилась. Увидев Брута, перекрестилась второй раз.

Отперла комнаты, не задавая вопросов. Комнаты топографов выглядели как и положено комнатам мужчин, живущих в поле третью неделю.

Раскладушки с москитными сетками. Рюкзаки у стен. На веревке, натянутой поперек комнаты, сохли носки и рубашки, уже вторые сутки и никак не могли высохнуть в здешнем воздухе.

На столе карты, бутылки из-под пива, транзистор, пачка писем. Фотография женщины с ребенком, прислоненная к пустой бутылке. На обороте надпись: «Тиббсу. Возвращайся скорее. Мэри и Джимми».

В углу у кровати Окафора стоял алюминиевый ящик с надписью по трафарету: «MHC. Hydrology Field Kit. No. 2». Второй комплект. Первый, видимо, взяли на лодку.

Я открыл ящик.

Внутри, в гнездах, вырезанных в пенопласте, лежало все, что нужно гидрологу в поле. Пластиковые бутылки для проб, по пинте, с широкими горлышками и винтовыми крышками, двенадцать штук.

Термометр в металлическом футляре, стеклянный цилиндр с делениями. Маленькие пузырьки с реактивами, подписанные от руки. Пипетки. Блокнот.

И желтая коробочка размером с пачку сигарет, с окошком сбоку.

Это индикаторная бумага «Гидрион». Узкая лента, свернутая в рулон, внутри пластмассового диспенсера. Отрываешь дюйм, опускаешь в воду, бумага меняет цвет.

Сбоку на коробочке цветная шкала, от красного через оранжевый, желтый и зеленый к синему. Каждому цвету полагается своя цифра, обозначающая кислотность воды.

Красный это кислота. Синий — щелочь. Зеленый посередине нейтрально, около семи делений.

Я закрыл ящик и взял его под мышку.

Хозяйка у двери снова перекрестилась.

— Señor, — сказала она тихо, — ¿están vivos?

Они живы?

— No sé, señora, — сказал я. Не знаю.

Она кивнула, будто ждала именно этого ответа.

К ранчо мы добрались к трем часам. Колонна шла по проселку вдоль реки, через пастбища и ручьи, вброд.

Ранчо оказалось большим и богатым. Двухэтажный дом из кирпича под красной черепицей, с колоннами.

Конюшни. Загоны с горбатыми белыми коровами. Длинный бетонный