Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Нижний участок?

— Ниже Теносике. Мы снимаем не только створ. Нам нужен профиль дна на двадцать миль вниз по течению, чтобы рассчитать, что будет с рекой после плотины. Наносы, размыв, судоходство. Тиббс третью неделю делал промер.

— Как он это делал?

— Эхолотом. — Колтер встал, пошел к кровати и порылся в рулонах. — «Рейтеон» с самописцем. Посылает звуковой импульс вниз, ловит отражение от дна, пишет на бумажную ленту. Она идет непрерывно, на ней профиль дна, как кардиограмма.

— Лента с лодкой?

— Текущий рулон на лодке. Но Тиббс каждый вечер снимал ленту за день и привозил сюда. Я ее проверяю, наношу на планшет. — Колтер вытащил из кучи рулон. Узкий, дюймов шесть шириной, плотно свернутый и перехваченный резинкой. На резинке бирка, на ней дата: 14 NOV. — Это среда. Последний рулон, что он привез. Четвергового нет, остался на лодке.

— Можно посмотреть?

Колтер протянул мне рулон.

Я снял резинку и размотал фута три. Бумага плотная и серая, с мелкой сеткой.

Поверху тонкая темная линия. Поверхность воды, сказал Колтер, точнее, отметка датчика.

Ниже вторая линия, толстая, черная и неровная, то поднималась, то опускалась. Дно.

Между ними отметки глубины через каждые пять футов, мелкими цифрами. И каждые пару дюймов ленты вертикальные штрихи, с цифрами от руки, написанные карандашом.

Отметки положения, объяснил Колтер, Тиббс ставил их при прохождении вешек на берегу.

— Вы ее уже смотрели?

— Среду? — Колтер мотнул головой. — Нет. Не успел. В четверг утром начал, потом они пропали, стало не до того.

— Я ее возьму.

Колтер посмотрел на меня с недоумением.

— Зачем вам промер дна?

— Ваш человек три недели ходил вдоль реки с аппаратом, видящим то, что под водой. — Я смотал ленту обратно. — Если его взяли, может быть, как раз за то, что он видел.

Колтер долго молчал.

— Это оригинал, — сказал он наконец. — Копии нет. Там три недели работы. Комиссия по электричеству будет…

— Я напишу расписку.

Он вздохнул. Нашел на столе бланк компании и протянул мне ручку.

Я написал расписку. Принял от «Мидуэст Хайдро Консалтантс» рулон ленты эхолота «Рейтеон», дата 14 ноября 1973 года, длина приблизительно сто футов, для использования в расследовании. Подпись и номер удостоверения.

Колтер прочитал и спрятал бумагу в карман шортов.

— Вы их найдете? — спросил он у двери.

— Мексиканская морская пехота найдет.

— А вы?

— Я всего лишь наблюдатель.

Колтер посмотрел на Брута, тот все время сидел у порога, тяжело дыша и смотрел в коридор.

— Наблюдатель с доберманом, — сказал Колтер. — Ну-ну.

Чучо ждал у входа в гостиницу, не выключая мотора. Я сел в кабину рядом с ним, рулон положил на колени. Брут залез в кабину следом и устроился у меня в ногах, едва поместившись.

Пока мы ехали обратно к аэродрому, взошло солнце. Огромное, красное и мутное, еле видное сквозь пелену облаков и нефтяного дыма.

В его свете город стал розовым, лужи на дорогах красными, а белые рубашки на прохожих золотыми.

У ворот парка на окраине, мимо которого мы проезжали, я увидел за деревьями огромную каменную голову. Круглую, тяжелую, футов восемь высотой.

С толстыми губами, приплюснутым носом, в шлеме, похожем на шлем футболиста. Голова лежала прямо в траве, среди пальм, смотрела на дорогу пустыми глазами.

— Ольмеки, — объяснил Чучо.

Голова провожала нас взглядом, пока мы не скрылись за поворотом. Ей уже три тысячи лет.

Она видела, как приходили испанцы, как рубили махагони и бурили первую нефть. Ее не удивить ни грузовиками, ни морской пехотой, ни гринго с доберманом.

Колонна уже стояла у ворот аэродрома, с работающими моторами. Арисменди посмотрел на часы, когда мы подъехали, но ничего не сказал. Барраган махнул рукой из кабины второго грузовика.

Я пересел к нему. Брут влез следом. Чучо уехал в хвост колонны.

— Ну что? — спросил Барраган. — Поговорили?

— Взял ленту.

— Какую ленту?

— С лодки топографов. Запись дна.

Барраган посмотрел на рулон у меня на коленях.

— Зачем вам это, агент Митчелл? Вам нужны люди, а они не на дне еще, надеюсь.

— Пока не знаю, — сказал я.

Барраган покачал головой и засмеялся.

— Вы опять все скрываете до последнего момента, — сказал он.

Колонна тронулась в путь. Четыре грузовика, два катера на прицепах.

Мы выехали из Вильяэрмосы на восток. По обе стороны дороги потянулись ярко-зеленые пастбища, с одинокими деревьями и с белыми коровами зебу.

Горбатые, длинноухие, они стояли по колено в воде и равнодушно смотрели, как мы проезжаем. На горбах у них сидели белые цапли.

Потом пастбища кончились, потянулся лес. Брут поднял голову и долго, внимательно нюхал воздух из окна. Потом чихнул.

Я развернул ленту эхолота на коленях и стал смотреть на черную линию дна. Мелкие цифры, карандашные отметки Тиббса.

Вешка семь и восемь. Глубина двенадцать, пятнадцать и одиннадцать футов.

На дороге нас трясло так, что линия прыгала перед глазами. Я смотал ленту обратно.

Сто сорок миль. Пять часов хода, если не будет дождя.

Через сорок минут пошел дождь.

Дождь в Табаско не похож на дождь в Вашингтоне.

Там дождь идет нормально, здесь он падает. Сразу, без предупреждения, сплошной стеной. Только что над дорогой висело серое небо, а через секунду брезентовый верх грузовика загрохотал так, будто на него высыпали мешок гравия.

Дворники на лобовом стекле не успевали смывать струи дождя. Вода текла сплошной пленкой, в ней расплывались красные огни переднего грузовика.

Водитель снизил скорость до пятнадцати миль в час и наклонился к стеклу, почти касаясь его носом. Барраган закурил. Брут под моими ногами поднял голову, послушал грохот над крышей и снова положил ее на лапы.

Асфальт кончился через час после Эмилиано-Сапаты. Дальше пошел гравий, затем он смешался с красной глиной, наконец пошла просто глина.

Грузовики ползли по ней, как по мылу. Колонну заносило на поворотах.

Дважды мы останавливались, морские пехотинцы выпрыгивали из кузовов под ливень и толкали застрявший прицеп с катером. По колено в рыжей жиже, с криками и смехом. Промокнув насквозь через полминуты, они смеялись так, будто их вывезли на пикник.

— Им восемнадцать лет, — сказал Барраган, глядя на них через стекло. — В восемнадцать лет война это приключение. В тридцать это работа. А в сорок это то, о чем не рассказывают жене.

— А вам сколько?

— Сорок шесть. — Он стряхнул пепел в открытое окно, под дождь. — Я уже ничего не