Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
— На днях к вам приедут люди от меня, послезавтра, возможно, или ещё через день; вы их слушайте и помогайте им.
— Господин барон, — начал молодой управляющий, чуть заискивающим тоном. Он не спешил говорить, тянул слова. — Так вы… пока… меня не отставляете? Мне бы знать…
— Пока не вижу на то причин, — отвечал ему генерал. — Вы кажетесь мне человеком разумным, но всё будет завесить от моего друга Ёгана, который приедет к вам для проверки. Он из крестьян, как и вы, человек толковый, мой доверенный, он в крестьянском деле всё знает.
— Да, я понял, — кивал Людвиг Хобенбрук.
— Слушайте, а я не видал у вас тут церкви, — вспомнил вдруг Волков. — У вас тут, наверное, службы ведёт выездной поп?
— Именно так, приезжает из Эвельрата отец Симон, отпеть кого, поженить или крестить, ну и раз в неделю на службу и причастие. Только, — тут он вздыхает, — без рвения служит, мужикам не по нраву он, деньги берёт и прочитает что-то себе под нос — вот и вся служба, не утешит, не подбодрит, всё в спешке, всё скорее уехать норовит, не любит тут ночевать. Я уже думал хоть часовенку поставить да попа своего какого завести, путь даже молодого, но рьяного в вере, чтобы жил тут. Я писал о том отцу Александру, но он отписал, что девяносто мужиков — мало, чтобы храм ставить.
Волков лишь кивнул ему: я понял, и, попрощавшись, высадил молодого управляющего посреди деревни.
* * *
Переправился на свою сторону он уже ближе к вечеру, встретил Ёгана в Амбарах, тот проверял закупленную пшеницу, смотрел крыши в хранилищах — не протекают ли. Старый друг, увидав генерала, поспешил к нему. И барон, едва выйдя из кареты, сразу погрузился в свои такие простые, домашние дела, которые не требуют никакого напряжения.
Поговорив с Ёганом и узнав у него новости, он поехал в Эшбахт в хорошем расположении духа. Потому как человеку всегда приятно вернуться к себе после путешествия: поболтать со своими помощниками, чтобы убедиться, что всё идёт, как и задумывали, снять дорогую, но не всегда удобную, да ещё и грязную после долгой дороги одежду, помыться как следует, надеть платье простое, свободного кроя, поесть домашнего и лечь на перины, к которым привык. В общем, он собирался отдохнуть от кареты и ухабов, от дорожной грязи, от клопов на постоялых дворах. Вот только, как оказалось, об отдыхе генерал мог лишь мечтать.
Слуги согрели полную ванну, и Волков с удовольствием опустился в воду. Гюнтер уже приготовил свободное, простое платье, чтобы господин облачился после мытья, жена села подле, взяв на руки младшего их сына, который, к счастью, наелся и заснул у материнской груди. Сама же баронесса осыпала супруга вопросами насчёт нового феода, и тут Мария вносит целый поднос бумаг. Писем!
— Господин, вон сколько набралось, — говорит она и ставит поднос на обеденный стол рядом с баронессой. А та сразу тянет руку к бумагам — интересуется, от кого письма. Ключница же хотела уже уйти, но Волков поинтересовался:
— Мария, — он даже указал на поднос рукой, — от кого это всё?
— Так я же не читаю, господин, — отвечала ему женщина, а сама взяла одно и показала господину. — Это, видно, от вашего сеньора, — ну, тут можно было не сомневаться, письмо с цветной лентой, а лента та в цветах Ребенрее. — Подать вам?
Генерал только машет рукой: да ну его… потом. Ему не хочется заниматься чтением в ванне, и он говорит:
— Мария… Кашей гороховой пахло? Осталась ещё?
— Каша осталась, и сосиски я пожарить велела, господин, — она бросает письмо в кучу других.
— И пива ещё, — ему давно хочется пить.
— Сейчас принесу, — обещает ключница.
После того как Мария показала ему письмо от герцога, он долго в ванной не просидел. Вылез, оделся. От благостного настроения и следа не осталось.
И каша уже не так желанна стала, и пиво оказалось хуже, чем в Ланне, и жена по обыкновению стала генерала раздражать, и спать расхотелось, едва он развернул письмо от герцога и прочёл его. А письмецо было коротко, чуть больше чем пара дюжин слов:
'Барон фон Рабенбург, прошу вас исполнить свою вассальную клятву и без промедлений и без отговорок быть к моему двору.
Ваш сеньор Карл Оттон Мален Четвёртый герцог Ребенрее'.
Ни одного слова, хоть как-то похожего на вежливость. Холодное, если не сказать злое письмо, подписанное рукой самого курфюрста и с оттиском его герба.
Письмо привёз нарочный ещё пять дней назад, то есть курфюрст уже ждал его приезда. Генералу очень и очень не хотелось ехать сейчас в Вильбург. Он с раздражением отбрасывает письмо своего сеньора:
«Дьявол! Нужно было ещё неделю посидеть в Ланне».
Волков ни мгновения не сомневался, что Карл Оттон сейчас в ярости на всех тех людей, что сопровождали графа Сигизмунда в Винцлау, и, конечно же, найдёт, в чем обвинить и своего вассала также. Он открывает письма, но не читает их сразу, рассматривает, от кого, и откладывает в сторону: от Фезенклевера, секретаря принцессы Оливии, от неё самой… Два! Два письма от маркграфини. От отца Бартоломея, епископа Малена, от Хуго Фейлинга Чёрного, от Кёршнера, от товарища прокурора Филиппа Вайзена толстенное письмо — видно, целый доклад написан. Ещё было к нему письмо от братьев Сушерингов, он толком и вспомнить не мог, кто они такие. От Гумхильда бумага. Бумага от родственника из кантона Брегген Райхерда. Этот, наверное, о делах банка знать желает. Ну и от подруги его сердечной из замка герцога. Бумага, пахнущая духами, как всегда недорогая, в кляксах и исправлениях. Барон ворошит бумаги и не знает, за что браться, тут, если даже не отвечать на письма, так одного чтения до полуночи. А ещё супруга зевает рядом:
— Ой, господин мой, бросьте вы все эти дела да пойдёмте спать, утром на свежую голову почитаете.
Но генерал глядит на неё