Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Ступайте спать, душа моя, я погляжу, что пишут.

— И охота же вам? — она встаёт, снова зевает и, передав младенца няньке, прощается. — Доброй вам ночи, супруг мой.

— Доброй ночи, душа моя, доброй ночи, — отвечает он и берёт первое письмо. И тут же просит девку, что убирает со стола: — Лампу ещё одну принеси.

Глава 14

И когда девка дворовая принесла ему ещё одну лампу, он наконец решает, с чего начать. Нет, то не письмо, пахнущее духами, от придворной искусницы дел альковных Амалии Цельвиг, генерал берёт бумагу, писанную почерком ровным и твёрдым, как и убеждения того, кто писал сие. Человек тот мог и взбодрить, и успокоить Волкова парой простых слов. Да, это письмо от отца Бартоломея.

«Друг мой истинный, молюсь за вас каждый день, прошу за детей ваших заступницу нашу Богоматерь, храни вас и всю фамилию вашу Господь. Уже знаете вы о новости страшной, не можете не знать, вы первый участник тех дел, так что о них скажу лишь, что шесть дней назад устраивал в городе литургию и большой молебен за здравие юного графа Сигизмунда…».

«Интересно, мальчишка выжил? Что с ним?».

'… но среди новостей страшных есть новости для вас несомненно хорошие, и их немало. Новости добрые, по делам и заботам вашим, сообщат вам иные, таких в Малене немало теперь. Все вам услужить будут рады. У меня же новость особая, что порадует вас, мой друг, всенепременно. Но описывать её в бумаге не хочу; как приедете, так и сообщу вам о ней. Знаю: будете гадать, что же это за новость, даже представляю ваше лицо при этом. От этого меня разбирает смех, уж не взыщите, но хочу вас видеть поскорее, потому тайны и не раскрываю.

Пастырь и друг ваш, Бартоломей, епископ Малена'.

«Хитрый поп… Шуточки шутит».

Но это письмо от старого друга приободрило генерала. Тем более он хотел знать, что там за новость может быть для него так хороша. И он, посидев немного ещё, берёт письмо от Амалии. Да, оно благоухало духами…

«Надо будет сжечь по прочтению, уж больно нос у баронессы хорош, не хуже, чем у иной выжлы!».

«Милый друг, ах как скучаю без вас, от мужа, хоть он и молод, мне утешения мало, хотя скучать последнее время у нас при дворе некогда, во дворце творится истинный хаос, у герцога нашего и без последних новостей всё было нескладно, снова он недоволен был своею избранницей. Болтают, что он неделю не появлялся в её крыле. Говорят, он даже ночевал один раз у герцогини. А тут ещё новость из Винцлау. Она его подкосила, к нему после того, как пришло письмо, звали врача. Думали, что у него случился удар. Болтают, что он ни говорить, ни дышать не мог. Только к утру ему стало легче. А потом при дворе начался ужас, некоторые вельможи были отставлены от двора. Чуть не бегом по лестницам бежали, пока герцог не передумал и не упрятал их в подвал…».

«… и не упрятал их в подвал… Как же хорошо, что я избег великой чести быть в свите несчастного графа Сигизмунда… Сейчас бы и меня, под смех лакеев, гнали по лестницам из дворца… Или что ещё похуже, — барон крестится. — Как есть, Господь отвёл!».

«… а как он отошёл, так стал собирать совет за советом, считай, каждый день, ни о чём другом знать не желает. Говорят, что он ищет нового жениха для маркграфини Винцлау. А другие говорят, что и нового жениха до неё не допустят и что будет большая война. Многие сейчас стараются быть от двора подальше, так как герцог зол, и вы сюда не приезжайте, хоть ваш приезд был бы для меня радостью. Ваша Амалия Цельвиг».

«Не приезжайте… Красотка легко даёт советы, и советы, в общем-то, разумные, вот только в письме, что подписано рукой сеньора, сказано: »… без промедлений и без отговорок быть к моему двору'. Интересно, так что с графом, жив он? Нет?'. И в письме от Амалии про то не было сказано ни слова.

Надо было идти ложиться спать, пока мысли нелёгкие не разогнали подступающий сон окончательно. Но он не мог не прочитать письма от принцессы.

И вот из них он и узнал, как было дело. Хотя маркграфиня писала сбивчиво, видно, от волнения и страха. Оба письма женщины были буквально пропитаны этими чувствами, но она смогла описать происшествие — и расследование, которое потом учредил его протеже Фезенклевер. Принцесса Оливия благодарила Волкова за то, что он прислал ей умного и дельного человека. Да, бывшим канцлером она была довольна и расхваливала его, но главное послание двух писем было таково: дорогой генерал, без вас мне трудно, желаю видеть вас подле себя. А ещё в письме были слова и выражения, от которых генерал морщился: «… молю Господа ежечасно, чтобы вы были подле меня, доблестный рыцарь, ни о чём другом сейчас и не помышляю»… И прочее подобное, что никак нельзя было списать на женский страх. Уж слишком была видна приязнь принцессы в этих строках.

«Зачем же так явно⁈ Не нужно всё это писать. Пусть даже посылала она их с нарочными, а не почтой. Да и жена может нос в них сунуть!».

Он подумал немного и встал, взял письма от принцессы и от Амалии, пошёл на кухню и бросил их в печь, на едва-едва тлеющие угли. Подождал, пока те возьмутся огнём, и лишь после решил вернуться в столовую, но на пороге увидал Гюнтера. Тот, кажется, ждал его.

— Чего ты? Я же отпустил тебя? — спросил господин.

— Мальчишка только что кричал, — отвечал ему слуга. — Перепугал дворню в людской.

У барона было столько событий и вестей за последнее время, что он совсем позабыл про эту неприятность с Петером. А Гюнтер и продолжает:

— Он стал заходиться криком, не успокаивался, вёл себя как одержимый… Мужики даже хотели его бить, когда он наконец очнулся.

Волкову так не хотелось заниматься все этим сейчас.

«Может, и вправду отпустить его? — но он тут же гонит эту мысль от себя. — Потом попробуй найди того из дворни, к кому прицепится колдун».

— Завтра же займусь этим, что-нибудь придумаю, — наконец произносит барон. — А сейчас ступай. Пригляди за ним.

Слуге явно не хочется вот так уходить, но перечить господину он не