Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Хозяин ранчо, грузный мужчина в шляпе с широкими полями, в белой рубашке и с пистолетом на поясе, обнял Арисменди, похлопал по спине и увел в дом. Морским пехотинцам вынесли ведра с холодной водой, корзины с жареными лепешками и вареным мясом.

Под навесом на причале, на решетке над углями, жарилась рыба. Длинная, узкая, с вытянутой мордой, как у крокодила, и ромбической чешуей, твердой, как панцирь.

Рыбу жарили целиком, насадив на палку, чешуей вниз. Повар, мальчишка лет четырнадцати, переворачивал палки, отгоняя мух.

— Пехелагарто, — пояснил Барраган. — Рыба-ящерица. Только здесь водится, в реках Табаско. Ей сто миллионов лет, говорят, она видела динозавров. Попробуйте. Вкусная, как курица.

Я попробовал. Белое мясо, плотное, дымное, действительно похожее на курицу. Чешую снимали, как скорлупу, целиком, одним махом.

Затем я сел на край причала, в тени навеса, раскатав ленту эхолота на досках.

Сто футов бумаги. Шесть дюймов шириной. Я придавил начало ленты фляжкой, конец ящиком гидролога и начал читать.

Бумага электрохимическая, перо самописца не пишет чернилами, а прожигает бумагу слабым током. От этого на ленте остается темная линия и запах, как от паленой изоляции. Запах держался, хотя на ленте печатали три дня назад.

Тиббс работал аккуратно. Через каждые полдюйма ленты стояли его отметки карандашом, четким инженерным почерком. Номер вешки на берегу и время.

Иногда короткие пометки: «Песок». «Ил». «Камни». «Затоп. дерево».

Затопленные деревья на ленте выглядели как неровные пятна над линией дна, лохматые и бесформенные, с ветками во все стороны.

Глубина реки менялась от восьми до двадцати двух футов. Дно то поднималось, то проваливалось ямами.

В ямах ленту прочерчивали косые полосы, слабые и серые. Рыба, понял я. Стаи рыб над дном.

Брут лег рядом со мной и положил морду на край ленты. Я отодвинул его морду. Он вздохнул и положил ее снова, на другой край.

Барраган подошел, постоял за спиной и посмотрел на ленту.

— Похоже на кардиограмму моего дяди, — сказал он. — Перед тем как он умер.

— Это дно.

— Я понимаю. — Он сел рядом на причал, свесив ноги над водой. — Что вы ищете?

— Не знаю. Что-нибудь, чего не должно быть.

На семьдесят третьем футе ленты, около вешки двадцать три, я нашел то, что искал.

Тиббс повернул лодку. Это видно по отметкам: вешки перестали идти по порядку, вместо них появилась пометка «Сапоте. Вход в протоку».

Он свернул с основного русла в боковой рукав. Глубина у входа в протоку шестнадцать футов, дно ровное, илистое.

А дальше, через три дюйма ленты, поперек всего входа в протоку, над дном стояли пять прямоугольников.

Не пятна, а ровные прямоугольники. С плоскими верхами, на глубине девять футов и вертикальными краями.

Каждый длиной около полудюйма, промежутки между ними меньше четверти дюйма. Дно под ними, на шестнадцати футах, не просматривалось. Прямоугольники закрывали его целиком.

Под каждым прямоугольником, ниже, на глубине восемнадцать футов, стоял второй, бледный, повторяющий первый. Его тень. Призрак.

Двойное эхо. Колтер объяснял это утром в Вильяэрмосе, когда показывал, как работает аппарат. Звук бьется о дно, отражается вверх, отражается от поверхности воды обратно вниз, снова отталкивается от дна и идет вверх.

Самописец рисует второе дно на двойной глубине. Обычный ил и песок поглощают звук, второго эха почти не производится.

Камень дает слабый отзвук. Сталь дает яркий и четкий след.

Это не затопленные деревья. Они лохматые. И не камни, они не бывают одинаковыми.

Пять стальных прямоугольников, одинаковой высоты и длины, выложенные ровным рядом поперек протоки.

Я посчитал расстояние. Вешки на берегу Тиббс ставил через каждые пятьсот футов.

Между двумя последними вешками перед входом в протоку на ленте два с половиной дюйма. Значит, дюйм ленты это двести футов реки, если лодка шла с одной скоростью.

Каждый прямоугольник на ленте занимал полдюйма. Сто футов? Нет. Слишком много.

Я перечитал отметки. Перед протокой Тиббс сбросил скорость. Рядом с вешкой двадцать три карандашом написано: «Малый ход».

Значит, лента в этом месте шла медленнее относительно воды и масштаб другой. Раза в два, в два с половиной.

Футов сорок каждый прямоугольник. Высотой футов семь над дном. Пять штук, через каждые десять-пятнадцать футов. Поперек всей протоки, от берега до берега, двести с небольшим футов.

Скорее всего это баржи. Плоские речные баржи, на таких здесь сплавляют бревна.

Как та, что качалась у причала ранчо, в сотне футов от меня. Только эти лежали на дне.

А рядом с прямоугольниками на ленте, на полях, пометка Тиббса. Буквы мельче, чем в других пометках, словно он писал торопливо.

«Obstr.⁇ 5 obj. Steel? Check w/ D. O.»

Препятствие? Пять объектов. Сталь? Проверить с Д. О.

Д. О. Дэниел Окафор. Гидролог.

Я долго смотрел на эти вопросительные знаки. Вспомнил последнюю строчку в блокноте Локхарта, лежащем у меня в кармане пиджака в чемодане в номере гостиницы «Женева» за шестьсот миль отсюда. «Финч, Бракен, Мехико?»

Люди, которые ставят вопросительные знаки, потом едут их проверять.

Лента после прямоугольников шла дальше еще на пятнадцать футов. Тиббс прошел протоку до конца, вешки опять указаны по порядку.

Глубина снова стала нормальной, дно ровным. Потом он вернулся в основное русло и в шестнадцать сорок пять лента закончилась. Последняя пометка: «Конец дня. 14.11».

Среда. Он увидел баржи в среду. В четверг поехал проверять с Окафором. В шестнадцать тридцать вышел на связь с Колтером и сказал, что заканчивает промер на нижнем участке.

Он не сказал Колтеру про баржи. Может, не хотел говорить по радио. Или, сначала хотел убедиться сам.

— Капитан, — сказал я.

Барраган, задремавший было на причале, открыл глаза.

Я показал ему ленту. Объяснил про прямоугольники, двойное эхо и сталь. Про пять барж поперек протоки Сапоте и пометку Тиббса.

Барраган слушал внимательно. Не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел на ленту.

— Протока Сапоте, — сказал он. — Где это?

— Не знаю. Где-то ниже по течению. У вешки двадцать три.

Барраган встал, отряхнул брюки и пошел к дому, где сидели Арисменди и хозяин ранчо.

Вернулся минут через двадцать. Рядом с ним шел Арисменди, без фуражки, в расстегнутом кителе и картой в руке.

А позади них проводник в соломенной шляпе, с мачете на поясе, жующий на ходу. Невысокий, жилистый, коричневый от солнца, с лицом, похожим на старую кожу. Звали его дон Чема.

Арисменди присел на корточки у ленты. Посмотрел на прямоугольники и на двойное эхо.

Потом поднял глаза на меня.

— Наблюдатель не дает советов, — напомнил он.

— А