Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Второе. Не знаю, есть ли у матушки и сына доллары, возможно, и нет, но на руке у Леокадии Петровны дамские золотые часы с золотым же браслетом, а у Эльдарчика — часы мужские, тоже с золотым браслетом. Я приглядывался к таким в нашем ЦУМе, хотел подарить папеньке на юбилей, часы с браслетом стоили полторы тысячи рублей, и любая проститутка взяла бы их вместо долларов без вопросов. Но нет, им нужно было замазать в дело меня. Именно замазать.

И, наконец, главное. Не хочу я вытаскивать Эльдарчика. А придержать немножко хочу. Это пойдёт на пользу. Обоим.

16 сентября 1980 года, вторник

Зов папы Хэма

— Порой в безлунные ночи постояльцы слышат, как папа Хэм кричит из номера: «Рому, ради всего святого, рому», — компанеро Роберто посмотрел на потолок, словно до него самого донесся зов Хемингуэя.

— Сегодня луна есть? — нервно спросил Евгений.

Все невольно повернулись к окнам, но луны в них не увидели. Там, за окнами, ливень и гроза, гроза и ливень, такой в Гаване сегодня вечер.

— Луна в первой четверти, — флегматично ответил Золтан, посмотрев на часы — роскошные, с астрономическим календарем, приз за самую красивую партию на турнире в Лозанне. — Часа через два зайдет за горизонт. Но почему безлунные? Привидения должны являться в полнолуние, мне так бабушка говорила, а она считалась первой ведьмой Бекешчабы.

— Это касается привидений, а папа Хэм — дух, что совсем другое. Привидения не могут удалиться далее семи миль от останков, дух же свободен, его предел — весь мир, — авторитетно заявил стюард турнира.

Все погрузились в раздумья.

— А от чего зависит, кем становится после смерти человек — привидением, или духом? — наконец, спросил Евгений.

— Обыкновенный человек вообще никем не становится. Умрёт, закопают, над могилой вырастает лопух, но сам по себе лопух, безотносительно человека. Привидение — это человек, умерший насильственной смертью, неупокоенный и неотмщённый. Дух же — человек, оставшийся после смерти в памяти живых. Чем сильнее память — тем сильнее и дух, — продолжал просвещать нас компанеро Роберто. Потом, после коротенькой паузы, добавил:

— Разумеется, всё это не более, чем суеверия. Фантазии наших предков, живших в темноте и невежестве. Сейчас же, когда достижения науки на Кубе доступны каждому, верят в привидений лишь по традиции, как верят в Зубную Фею, Санта Клауса и Барона Субботу.

— Что за Барон Суббота? — Евгений, похоже, и в самом деле опасался духов. В Болгарии живучи народные верования, там даже серьезные люди ходят к слепой старухе справляться о будущем, будто мало им материализма, диалектического и исторического.

— Да так… Фольклорный персонаж, не к ночи будь помянут, — ответил компанеро Роберто поежившись, хотя в салоне было по-прежнему жарко. Не тридцать, но двадцать пять точно.

— Но всё-таки, странное имя — барон Суббота, — не унимался Евгений, и тут грохнуло оглушительно, и погас свет.

Он здесь часто гаснет в грозу, свет, как заладило в день приезда, так и поехало. То есть, наверное, и до нас были перебои с электричеством, но мы их не видели. А теперь видим. Реальность, данная в ощущениях.

— Привет от барона Субботы, — хмыкнул Золтан.

Евгений же шептал деревенские заклятия от нечистой силы.

Все зашевелились, задвигали стульями. Пора расходиться, полночь близко. Хотя завтра и неигровой день, но сегодня-то был игровой, все устали.

Зашипели спички — теперь-то каждый носит при себе спички. Не деревянные, как у нас, а картонные, плоские, в картонной же упаковке. По-своему удобно.

Зажгли и свечки. Фонарики удобнее, слов нет, но с батарейками здесь неважно. Собственные батарейки Куба не производит, завозит из Союза, пока то, пока сё — приходят сюда наполовину разряженные, и хорошо, если только наполовину. Но и те, что приходят — разметают в момент. Товарный голод.

— Неужели так сложно наладить электричество, — это Леокадия Петровна, как обычно, ждавшая, когда кто-нибудь зажжет ей свечу.

— Нетрудно, — согласился компанеро Роберто, — что и показывают наши ремонтники, быстро устраняя неполадки. Причина в оборудовании. Оно старое, американское, вот и выходит из строя. Когда наши советские друзья заменят его на новое, тогда поломки прекратятся.

— А самим — никак? — это юный Эльдар. Возраст д’Артаньяна, и характер под стать.

— Куба — страна небольшая, и не может производить всё-всё-всё. Из-за того, что мы выбрали путь справедливости, Америка держит нас в блокаде. Нужно выбирать — либо признать себя вассалом Америки, и тогда она поставит новое оборудование, либо сражаться за свободу при оборудовании старом, и ждать поддержки от Советского Союза, — стюард турнира прочёл кратенькую лекцию о международном положении не только матушке Леокадии, но и всем нам. Курсы прошел, агитатора и лектора.

Погода не балует. Это не ураган, это даже не тропический шторм, но у нас в Чернозёмске происходящее назвали бы великой бурей. Никаких экскурсий, никаких знакомств с городом пока нет. Один лишь Эльдарчик ухватил долю экзотики, вчера познакомился с мадемуазель Ирмой, и провёл с ней несколько часов, задолжав сто долларов за услуги. Когда Кольцов, тренер Эльдарчика, подкатил с просьбой о валюте, я спровадил его к девочкам. И он, бедолага, постучал в дверь, когда Ольга и Надежда вернулись в отель. Расправа была молниеносной, бледного Михаила Юрьевича просто сдуло и унесло. Тренером Кольцов был, вероятно, хорошим, но начальства боялся до судорог. А Ольга и Надежда в его глазах были начальством, и большим начальством. Да и не только в его глазах.

Как-то расплатились, тем не менее. Может, песо, может, вскрыли долларовую кубышку, но Эльдарчик утром на завтраке сиял довольством. И при золотых часах. Играл, правда, средне, сделал ничью, хотя по дебюту мог рассчитывать на большее. Режим нарушать не стоит даже юным волшебникам.

А после того, как автобус привёз нас назад, в отель, компанеро Роберто устроил экскурсию в номер Хемингуэя. Для всех он закрыт, якобы реконструкция, но для участников турнира сделано исключение.

К удивлению, большинство Хемингуэя не читали. Слышать, конечно, слышали, но читать не доводилось. Нет у европейцев страсти читать иноземных авторов, им больше по душе собственные, те, кто пишет о жизни понятной, близкой, и чтобы непременно со счастливым финалом. А где у Хемингуэя счастливый финал? Ни в книгах, ни в жизни. Потому что окружал писателя беспросветный империализм! Это нам Роберто объяснил, продолжив лекцию уже в