Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Через пять минут огни ранчо пропали в тумане.

Мы плыли в полной темноте. Над водой стоял плотный белесый туман до плеч сидящего человека.

Сверху темнело небо, в просветах облаков звезды. У самой воды, ничего. Только черная вода, слева и справа, совсем близко, стены леса.

Весла тихо плескались в воде. Скрип уключин, обмотанных тряпками. Дыхание двадцати человек.

Где-то в лесу кричала ночная птица, на одной и той же ноте, повторяющейся каждые несколько секунд. Квакали лягушки, тысячи лягушек, сплошным гулом, будто работал огромный двигатель.

Что-то тяжело шлепнуло по воде у берега. Морские пехотинцы замерли, весла застыли в воздухе.

Дон Чема на носу первого катера тихо сказал одно слово.

— Lagarto.

Крокодил.

Сержант снова зашептал: «Una. Dos».

Брут лежал, прижав уши и нюхал воздух. Нос двигался, ноздри раздувались.

Он чуял все, что пахло вокруг. Воду, ил, рыбу, гнилые листья, крокодила у берега. Двадцать человек, натертых репеллентом и сажей. Я чувствовал, как напряжено его тело, привалившееся к моей ноге.

Через час дон Чема поднял руку.

Катера остановились, морские пехотинцы зацепились веслами за ветки у берега. Течение тянуло и катера разворачивало кормой вниз.

Впереди в тумане что-то менялось. Река расширялась. Лес по левую руку отступал.

Над водой показалась темная масса. Низкая и плоская. Остров и в нем болото.

Развилка.

Арисменди перебрался через борт первого катера в воду, опустившись по пояс, держась за ветки, подтянулся ко второму. Встал в черной воде у борта рядом со мной. Вода стекала с его кителя.

— Три рукава, — сказал он шепотом. — Дон Чема говорит, Мертвый рукав восточный. Но в темноте и тумане, он сам не уверен, какой из них какой. Тут все одинаковое. — Он помолчал. — Если пойдем не туда, потеряем два часа. Луна взойдет и нас увидят.

Он смотрел на меня. На ящик гидролога у моих ног.

Вслух ничего не просил. Наблюдатель не дает советов.

Я открыл ящик. Достал три бутылки для проб, термометр и желтую коробочку «Гидриона». Взял у Баррагана моток бечевки, которой морские пехотинцы связывали весла.

— Мне нужно подойти к каждому рукаву, — сказал я. — Взять воду. Футах в пятидесяти от устья.

Арисменди кивнул.

Мы пошли на веслах. Очень медленно. Сначала к западному рукаву. Широкий, течение сильное, вода шла мимо нас, таща листья, гиацинты и ветки.

Я привязал бутылку к бечевке, опустил за борт на глубину в фут, подержал и вытащил. Бечевка уходила вниз, вода журчала в горлышке.

Под пончо Баррагана, накрывшись с головой, я включил фонарь. Белый, а не красный.

Под красным цвета не различишь, а мне нужны цвета. Пончо пахло табаком и мокрой шерстью. Барраган держал полы, чтобы свет не пробивался наружу.

Оторвал дюйм бумаги и опустил в бутылку. Вытащил. Подержал секунду на весу.

Бумага стала зеленой, с желтоватым отливом. Я приложил к шкале на коробочке. Семь с половиной. Нормальная речная вода.

Теперь термометр. Семьдесят восемь градусов.

Я записал в блокнот, на коленях, под пончо: «Зап. рукав. pH 7,5. 78°F».

Выключил фонарь. Выбрался из-под пончо. В темноте после света ничего не видел секунд двадцать, пока глаза снова не привыкли.

Средний рукав. Сплошные гиацинты, вода между ними черная и неподвижная, в нос забивался запах гнили.

Бутылку пришлось опускать в окошко между листьями. Бумага снова стала зеленая, правда чуть темнее. Ровно семь делений.

Температура семьдесят семь градусов. Обычное болото.

Восточный рукав.

К нему мы подходили дольше. Течение сносило нас на остров, морские пехотинцы, натужно сопя, гребли изо всех сил.

Лес над рукавом высокий, кроны смыкались над водой. Под ними стало еще темнее.

Здесь пахло иначе.

Я почувствовал это раньше, чем опустил бутылку. Слабый, едва уловимый запах. Острый, кислый.

Знакомый. Как в кухне, где мать консервировала огурцы, и однажды пролила бутылку уксуса на горячую плиту.

Брут поднял голову. Потянулся носом к воде, перегнулся через борт, понюхал. Чихнул.

Барраган посмотрел на него.

Я опустил бутылку в воду.

Когда вытаскивал, рядом с ней на поверхности что-то побелело. Я протянул руку и снял это с воды.

Рыбка. Маленькая, с палец длиной, плоская и серебристая. Мертвая. Плыла брюхом вверх.

За ней, в темноте, на воде, белели еще пятна. Пять, шесть, десять. Мертвые рыбешки, медленно плывущие по течению.

И еще пена. По краю воды у берега, под нависающими ветками, грязно-белая полоса пены, толщиной в дюйм.

Я залез под пончо. Включил фонарь. Привычно сунул бумагу в бутылку.

Бумага покраснела. Не сразу, за две секунды. Сначала стала оранжевая, потом ярко-красная, будто ее обмакнули в кровь.

Я приложил к шкале. Между пятью и пятью с половиной.

Кислая вода. В тридцать раз кислее, чем в западном рукаве.

Температура восемьдесят один градус. На три градуса теплее, чем в основном русле.

Где-то выше по Мертвому рукаву кто-то сливал в реку теплую, кислую, пахнущую уксусом воду. Сливал достаточно давно, с лета, чтобы рыбаки перестали сюда ходить.

Уксусный ангидрид при соединении с водой становится уксусной кислотой. Отсюда запах.

Героин, аспирин и ацетатный шелк делают одним и тем же способом, морфин или салициловую кислоту варят с уксусным ангидридом в котлах. Котлы нагреваются, отработтанную смесь потом нужно куда-то сливать.

Аспириновых фабрик в джунглях Табаско не бывает. Ацетатного шелка тоже.

Я выбрался из-под пончо. Протянул бумажку Барраган, но он в темноте ничего не мог увидеть. Тогда я просто сказал:

— Это здесь.

Барраган передал Арисменди, по цепочке шепотом, от человека к человеку.

Через минуту Арисменди сам подплыл к нашему борту. Снова по пояс в воде.

— Уверены? — спросил он.

— Кто-то сливает в этот рукав уксусную кислоту. Много и давно.

— Что это значит?

— Это значит, что выше по течению работают химики с котлами.

Арисменди смотрел на меня в темноте. Я видел только белки его глаз на черном от сажи лице.

— Какие такие химики?

— Те, которые изготовляют героин.

Арисменди помолчал, затем коротко кивнул и ушел к своему катеру.

Мы вошли в Мертвый рукав.

Течение здесь почти не чувствовалось. Вода черная и маслянистая, с радужной пленкой там, где на нее падал отблеск звезд из просветов в листве.

Запах уксуса то пропадал, то усиливался, приносимый слабым ветерком. Мертвая рыба белела у бортов. Деревья над головой тоже смыкались кронами, мы плыли будто по туннелю.

Лягушки здесь не квакали. Брут смирно лежал у моих ног.

Через полторы мили, у небольшой отмели, дон Чема снова поднял руку.

Справа, с восточного берега, в рукав впадал ручей. Узкий, футов шесть,