Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Если сумеете добраться.

Проводив караван из Морозгорода, я начал готовиться. Но вовсе не к поездке туда. Теперь, когда появился покупатель на соль, ситуация с соседями менялась.

Трофеи с дороги у Серебово лежали в кладовой при казарме, разобранные и пересчитанные. Восемнадцать кольчуг, из них четыре порубленные, девять шлемов с наносниками, наручи, щиты, полтора десятка копий и арбалет с колчаном, в котором осталось восемь болтов тонкой работы.

Всё это я велел сложить в телегу, не чиня и не чистя.

— Кольчуги хорошие, — заметил Клим, когда мужики выносили первую охапку. — Господин барон, четыре из них я бы всё-таки оставил. Пригодятся.

— Хорошо, — согласился на его просьбу я. — Но остальное грузи.

Хлопов стоял рядом с описью и сверял списки, чтоб не забрали чего лишнего.

Олаф пришёл во двор, когда телегу загрузили наполовину.

— Ты отдаёшь снаряжения на крупную сумму, — сказал он, оглядев груз. — За эти деньги Клим вооружил бы десяток, и ещё осталось бы на сапоги.

— Расстановка сил изменилась, — качнул головой я. — Нужно выманить Векшина из логова.

— Встречу ты получишь и без телеги, — прищурился Олаф. — Напиши ему прямо, что знаешь, кто прислал людей.

— Это еще доказать нужно, — я кивнул на кольчуги. — А так он получает свои вещи и моё письмо, где нет ни одного обвинения, и вот тогда ему придётся думать, что я знаю, чего не знаю, и что успел сделать.

Луна вышла на крыльцо с книгой и слушала нас обоих, не вмешиваясь. Заговорила она, только когда Олаф пошёл смотреть лошадей.

— Серебро и железо ты, я так понимаю, придерживаешь, — сказала она.

— Хватит и оружия, — сказал я.

— Хлопов спрашивал, не отправить ли с телегой часть денег, — осторожно сказала Луна. — Как знак доброй воли.

Я только усмехнулся.

— Знал бы он мою волю, — я посмотрел на ничего не подозревающего Хлопова. — Такого бы не предлагал.

Закончив с погрузкой, я поднялся в дом и составил письмо.

'Барону Ждану Никитичу Векшину Саровскому от барона Тимофея Темникова.

Сосед, минувшим месяцем на моей земле, на дороге вдоль Стылого озера, объявились люди без знамён и без гербов. Двое моих возчиков и трое бойцов убиты. Людей этих я нашёл и рассудил по своему праву, а имущество, при них бывшее, изъял.

Вещи эти хорошей работы, городской, и в наших краях такие носят немногие, а потому держать их у себя я не хочу. Отсылаю их вам с этой телегой: может статься, хозяева отыщутся у вас скорее, чем у меня.

Есть у меня к вам и разговор, который письмами не ведётся. Предлагаю встретиться в Серебово, при соляном промысле, в любой день до конца месяца. Дорога туда спокойная, я за неё отвечаю.

С уважением к соседу и роду его'.

Телега ушла на север на рассвете, с четырьмя возчиками и шестью конными, и старшим я поставил Матвея, чтобы всё точно доехало до места назначения.

Ответ пришёл на седьмой день.

Векшин благодарил за возвращённое имущество и сожалел о людях, погибших на дороге. Писал он, что в здешних краях после войны много бродяг и беглых ратников, что сам он уже второй год чистит собственные дороги, и что ему жаль, если беда эта пришла в Озёрполь с его стороны.

О встрече он отвечал отдельно.

В Серебово ехать барон Саровский отказывался, ссылаясь на то, что дела не пускают его так далеко, а вот на границе, у пограничного камня на северном тракте, он готов быть через десять дней.

— Отказался, — заметила Луна, прочитав.

— Разумеется, — отозвался я. — В Серебово он приехал бы ко мне, а на границе мы каждый будет при своём.

— Соглашаешься? — спросила она.

— Это честная середина, и спорить о ней глупо, — ответил я. — Даже если это Векшин.

Ответ я написал в тот же час и приложил печать.

Собираться мы начали немедленно.

Векшин выедет с дружиной, и меньшего от него ждать не стоит. Человек, который держит две сотни мечей, приводит на встречу столько, чтобы это видели. Явиться к нему с десятком означало бы начать разговор проигравшим.

С бойцами мы с Олафом и Климом разбирались весь вечер.

— Ближников пятеро, — говорил Олаф, загибая пальцы. — Я шестой. Клим даёт полтора десятка, из них двенадцать в строю стоят прилично. Тишка со своими лучниками ещё трое. Двое новых из тех, кто пришёл на серебро после дел с Морозгородом.

— Можно вернуть Прохора, вашблагородие, — предложил Клим.

— Прохор сейчас на заставе, и снять его оттуда я не дам, — возразил я. — А вот Богдана с Афоней можно забрать. И Зарецкого или Гнуса.

Выходило двадцать восемь человек.

Против саровских людей это было немного, но я и не собирался с ними драться. Мне нужно было, чтобы Векшин, подъехав к камню, увидел не толпу мужиков с рогатинами, а отряд.

— Должно хватить, — подметил Олаф.

— Выбора у нас все равно нет, — отрезал я.

Кузнецовы за неделю доделали оковку, и все щиты в строю стали одинаковыми, с чёрным полем. Из морозгородского железа Игнат успел выковать наконечники, и копья у мужиков заблестели свежей сталью. Кольчуги надели все, у кого они были, остальным Клим выдал стёганки с нашитыми пластинами.

Знамя мне сшили за два дня.

Серое поле, на нём чёрный язык пламени — знак рода, который я взял с родовой печати. Древко вытесал Первуша, и получилось оно длиннее, чем нужно, зато видно его было издалека.

Хлопова я велел одеть в новое.

— Ваше благородие, а меня-то зачем? — осторожно спросил он, разглядывая кафтан. — Я ведь ему в глаза смотреть не смогу.

— Затем и беру, — ответил я. — Векшин увидит тебя рядом со мной, живого, одетого и при бумагах, и весь разговор будет думать не о том, что мне сказать, а о том, что ты мне уже рассказал.

Хлопов подержал кафтан на вытянутых руках, тяжело вздохнул и молча пошёл переодеваться.

Пока шли сборы, у алтаря начались работы.

Место за дворами к северу, где стоял круг из тёсаного камня, весь конец весны и начало лета оставалось открытым. Трава там не росла, камень был тёплым, и горожане обходили его стороной. Теперь же там стучали топоры.