Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Гнус тем временем обходил стройку по кругу, ставя обереги.

— Сигнальные я кладу на три стороны, ваше благородие, — доложил он, когда я пришёл посмотреть. — А на восточную не стану, там проём, и оберег будет рваться каждый раз, как кто-то войдёт. Зато поверх всего положу Отвод глаз. Если чужой кто подойдёт и поглядит, то покажется ему, что там просто сруб и ничего больше.

— Добро, — сказал я.

— Ваше благородие, не судите строго, но внутрь я не полезу, — маг вздохнул и покосился на алтарь, — От него на десять шагов гудит так, что у меня зубы ноют. Я эту магию отродясь не встречал и лезть в неё не собираюсь.

Я заставлять Гнуса не стал. Он и так был занят чуть ли не больше всех остальных. Но, в отличие от него, Агата с Зарецким устроились внутри, у самого монолита.

На земле у них лежали доски с закреплёнными листами, стояли мерные шнуры, несколько склянок и медный прут. Агата что-то записывала, стоя на коленях, а Зарецкий водил ладонью над поверхностью камня, и делал это медленно, как ощупывают что-то горячее.

— Ну что? — спросил я.

— Пока ничего, — отозвался Зарецкий. — И это самое интересное.

Он отступил на шаг и вытер ладонь о штаны.

— Любой источник ауры или маны отдаёт её наружу, — сказал он. — Родовые алтари, о которых я читал, грели землю вокруг себя, поэтому у старых родов на алтарном дворе всегда что-нибудь цветёт не по сезону. А твой не отдаёт ничего. Он держит всё внутри и наружу выпускает ровно столько, чтобы отпугнуть кого-нибудь чужого.

— Мы измеряли фон в восьми точках по кругу, — добавила Агата, не поднимая головы. — По всем восьми он одинаковый. Такого не бывает, Тим, даже у рунных плит. У плиты всегда есть сторона, где давит сильнее.

— И что это значит? — поинтересовался я.

Мне самому было интересно, почему моих слуг Рода так увлёк алтарь.

— Пока не знаю, — Зарецкий присел на корточки и потрогал стык двух плит. — Нам понадобится время. И еще кое-что.

Зарецкий покосился на меня и вздохнул.

— Ты не вздыхай, а говори, — произнес я.

— Аурит, и не четвёртого сорта, а хороший. Серебро для контуров, чистое. Медь. И человек, который умеет слышать камень, потому что я не собираюсь ковырять алтарь ножом, — Зарецкий поднялся. — Всё это стоит денег, и приличных.

— Составь список с ценами и отдай Луне, — распорядился я.

Агата наконец оторвалась от своих листов.

— И ещё, Тим. Работать мы будем долго. До весны, а может, и дольше.

— Ничего, — ответил я. — Раньше начнете, раньше закончите.

Мне пока было не до исследований алтаря или моей ауры. Но это не значило, что я не собирался помочь Агате с Зарецким по мере возможностей.

Дни быстро сменяли друг друга, за сборами время летело незаметно. В итоге, к пограничному камню мы вышли на десятый день, к полудню. Как и договаривались с Векшиным.

Камень этот стоял на северном тракте, там, где дорога переваливает через холмы и уходит вниз, в саровские леса. Было сложно не заметить серый валун в рост человека, с выбитым на нём знаком, стёртым до нечитаемости. Вокруг него лежало открытое место шагов на двести в обе стороны.

Саровские пришли раньше. Я насчитал пятьдесят два всадника, и стояли они ровной линией поперёк тракта, в двухстах шагах от камня. Кони под ними были добрые, снаряжение одинаковое, и над строем висело зелёное знамя с белой цаплей.

Мы встали напротив, оставив между нами сам камень. Двадцать восемь человек против полусотни выглядят плохо, если считать по головам.

От их строя отделились трое и поехали к камню.

Я тронул коня, и со мной двинулись Олаф и Хлопов, а Ярослава с Матвеем остались в двух шагах позади, спешившись.

Ждан Никитич Векшин оказался крупным мужчиной лет сорока пяти.

Плечи широкие, руки крупные, с разбитыми костяшками и шрамами на пальцах. Тёмные волосы коротко стрижены, на висках седина, борода подстрижена аккуратным клином. Одет он был не для приёма, а для дороги или битвы: добротная кольчуга, наручи, тёмный плащ без вышивки, и единственным украшением на нём была застёжка с зеленоватым камнем у горла, блестевшим так же, как его глаза.

Аура у него держалась плотно и спокойно. Красная, уверенная, крепкого Волка. Ратник он был неплохой. Это было понятно с первого взгляда.

Рядом с ним ехал сухой человек в кожаном поддоспешнике, лет пятидесяти, с рассечённой левой бровью. Воевода, судя по тому, как он оглядел мой строй, прежде чем посмотреть на меня. Третьим был молодой маг в сером, без оружия, и держался он позади на полкорпуса.

Слуги уже заранее поставили у камня стол и две скамьи.

— Барон Темников, — сказал Векшин, спешиваясь.

— Барон Векшин.

Мы сели друг напротив друга. Олаф встал за моим левым плечом, Хлопов остался стоять чуть поодаль с ларцом для бумаг, и я заметил, как взгляд Векшина на миг задержался на нём.

— Начну с благодарности, — сказал Векшин. — Телегу вашу я получил. Вещи разобрал и людей своих спросил, не пропадало ли у кого снаряжение. Не пропадало.

— Жаль, — спокойно ответил я.

— Мне тоже. Я бы этих людей повесил.

— Хорошая работа, городская, — заметил я. — Такую в деревне не делают.

— В Долгороде делают, в Кузовке делают, в Морозгороде делают, — отозвался Векшин. — Гадать откуда привезли такое снаряжение можно до зимы.

— Гадать я и не собирался, — холодно сказал я.

— Вот и славно, — Векшин положил ладони на стол. — Тогда давайте о деле, сосед, потому что дел у нас с вами накопилось немало. И начали мы с вами скверно.

Я молча смотрел на Векшина и ждал, пока он раскроет карты.

— Вам грамоту на Озёрполь выдали в Москве, и я её оспаривать не собираюсь, мне с имперской канцелярией тягаться ни к чему, — Векшин чуть подался вперёд. — Но вы человек новый и, может, не знаете: у прежних хозяев остался наследник.

— Бастард