Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Это их не обрадовало. Но и не испугало. Мы для них были иностранцами, ничего не понимающими в местных традициях, и принимающими куст за пуму. Но пумы на Кубе не водятся.

— Всё решает руководство, — спокойно сказал старший полицейский. — Мы доложим, а уж руководство определит дальнейшие шаги. Кстати, петух — это с кухни. Его должны были приготовить этим утром. Для вас. Но мы его забираем, как важную улику.

И с этими словами полиция отбыла восвояси. Младший непроизвольно облизывался.

Время до торжественного открытия завода еще было, но действовать следовало не мешкая, presto.

Сразу после завтрака я созвал собрание. Собственно, оно созвалось само — всем было интересно знать, что такое произошло ночью, и с какой целью пожаловала полиция.

Я рассказал.

— Это в рекламных целях, — предположил Андерссон. — Сначала сказочку о призраке Хемингуэя рассказали, потом этого петуха подкинули, то ли мафия, то ли мумбо-юмбо.

— Тогда уж в антирекламных, — сказал Тимман. — Ладно призрак, но петух с отрубленной головой… кровь…

— Действительно, странно, — это Ларсен. — Мне тоже подкидывали на постель птичку, только не настоящую, а куколку, из перьев. Неделю назад, еще до турнира. И я тоже решил, что это местная реклама такая. А потом забыл.

— И мне подкидывали… и мне… и мне…

Выяснилось, что у всех были эти куколки. Шнапик даже сбегал к себе и вернулся с куколкой, которую решил сохранить, как сувенир. Похожа на нашу мокимбу-кекеле, но маленькая, с воробышка. И без крови.

Слово взял Глигорич:

— Не хочу гадать, глупая ли это шутка, или продуманная провокация. Это дело местных властей. Но организаторы турнира должны принять меры к недопущению подобных инцидентов.

Такую резолюцию мы и зафиксировали на бумаге — я зафиксировал, — и вручили компанеро Роберто для передачи в Оргкомитет.

Дождь давно прекратился, ветер утих, развиднелось, и случившееся ночью при солнечном свете стало казаться если не пустяком, то именно дурацким происшествием. Неприятно, но ничего страшного.

Но это сейчас. А потом, когда солнце скроется, и в отель вернется тьма?

Пора было собираться.

И мы собрались, долго ли, умеючи.

Леокадия Петровна заволновалась:

— Вы уходите? А как же я?

— Я буду встречаться с большими людьми. С послом, с властями. Вам будет обеспечена полная безопасность, не сомневайтесь.

Она, конечно, сомневалась, но мой уверенный вид, а более ордена, которые пришлось надеть, ободрил её. Доверяют наши люди орденам, что есть, то есть, а орденов у меня довольно.

Девочки еще раз измерили давление, проверили пульс, накапали на сахарок валокордину и уложили матушку Леокадию обратно на диван:

— Ваше состояние улучшается, но нужно полежать. Скоро мы вернёмся. Вот поговорим с Фиделем Кастро, и вернёмся.

И Леокадия Петровна успокоилась, считая, что с Фиделем будут говорить непременно о ней. О ком же ещё?

Егор Кузьмич сказал, что езды до завода — тридцать минут. С запасом. Так что можно не спеша проехаться по Гаване, Куба спешки не любит, живёт бедненько, но со вкусом. Тем более, что и дождя нет, и зной пока терпимый. Часам к трем, к четырем — тогда да, тогда держись, а сейчас — красота.

И в самом деле, ветер из форточки дул приятно. Я сидел рядом с водителем, на месте смертника, а девочки расположились позади.

Мы ехали с достоинством, как и положено передвигаться на автомобиле с дипломатическим номером. Движение было самое незначительное — редкие грузовички, редкие легковушки, редкие автобусы. Проблемой были пешеходы, не делающие разницу между тротуарами и мостовой, но Егор Кузьмич был к местной публике привычный, и даже ни разу не посигналил.

— Гаван вообще-то три. Есть старая Гавана, испанская. Есть новая, построенная при Батисте. А есть Гавана социалистическая… Сравнивайте сами.

Мы сравнивали. Кое-что уже видели, особенно девочки. Что-то издали, что-то вблизи.

Гавана социалистическая… хрущёвки, они и есть хрущёвки. Всё больше пятиэтажные панельки. Как них в тропический зной — даже думать страшно. В нашем отеле хоть стены толстые, воздуховоды, а здесь…

— По сравнению с трущобами прошлых времен и хрущёвка за рай сойдет, — сказала Надежда. — Мы видели фотографии.

— Это точно, — подтвердил Егор Кузьмич. — Я пацаненком в землянке жил. Ничего хорошего. Потом в барак перебрались, уже лучше. А сейчас на кооператив накопил… почти. По чешскому проекту, — и он счастливо засмеялся.

А я устыдился. Хрущёвки мне не нравятся, понимаешь. Живу в московской высотке, хороший дом в Сосновке, и вилла на побережье Ливии, и хрущёвками брезгаю. Не скотина ли?

С другой стороны ну, почему непременно панельки подмосковного образца? Здесь жарко!

— Потому, что дешево, — ответил на незаданный вопрос Егор Кузьмич. — Бетон советский, арматура советская, проект советский, экскаваторы советские, горючее советское, лопаты советские… И на воскресники ходят наши ребята, помогают братскому кубинскому народу строить социализм.

Ну да, ну да…

Однако и у домов классических колониальных, и у домов модерновых, и у хрущёвок было одно общее. Огромные плакаты. Фидель, Фидель, Че Гевара. Фидель, Фидель, Че Гевара. В ритме вальса. И лозунги: «¡Patria o muerte!» «¡Socialismo o Muerte!» и, конечно, «¡Venceremos!». Не сплошь, не подряд, но часто, не давая отвлечься. Тюк, тюк, тюк в сознание.

Большая часть плакатов и лозунгов была в плачевном состоянии, выгорели, истрепались. Солнце, ливни, ураганы… Видно было, что разместили их давно, о чем свидетельствовало и число «¡20!», присутствовавшее почти на каждом плакате. Революции двадцать лет, это я понял и без подсказки.

— Подъезжаем, — сказал Егор Кузьмич.

Чуть поодаль от новых, но уже обтёрханных пятиэтажек высилось здание, новое во всех отношениях, нарядное, как первоклассница. На его торце висел огромный плакат: молодой Фидель в зелёной форме смотрел куда-то вдаль. Этот плакат не выгорел, нет, его установили только-только, при нас наводили последний лоск.

— Новый завод! — торжественно объявил Егор Кузьмич.

На вид это мог быть и завод минеральных вод, и фабрика игрушек, и даже спортивный комплекс. Дело в начинке.

Мы подъехали к воротам, в которые уже въезжали машины, всё более исторические, из голливудских фильмов пятидесятых годов. Чистенькие. Охрана досматривала подъезжающих неспешно, предлагала выходить из салона, открывать багажники, и даже обыскивала похлопывая по бокам и по бедрам, нет ли какого оружия.

— Будет Сам, —