Чёрный ратник 7 - Макс Гато
К концу августа Зарецкий прислал весть, что последний камень на месте.
В Серебово я приехал накануне первой варки.
Плиту укладывали четыре дня, и к моему приезду она лежала под цыреном вся целиком.
Тёмный камень лежал в два слоя, пригнанный без щелей, с медными жилами, уходившими в землю к солёному руслу. Серебряные вставки по углам Зарецкий закрыл железными накладками, чтобы не соблазнять никого в деревне.
Сам цырен отскребли заново, края заклепали, и теперь он стоял на плите, а не на очаге, и под ним не было ни полена.
— Залили в полночь, — сказал Зарецкий, когда я вошёл в варницу. — Полный цырен, по самую кромку, после пяти дней в ларях. Контур я поднял час назад, пока на треть.
— Почему на треть? — спросил я.
— Потому что никто этого раньше не делал. Если рассол закипит сразу, соль пойдёт пеной и осядет чёрной, и всё, что я тут строил два месяца, окажется хорошей печью для бани.
Кондрат сидел на своей колоде у входа, и палку он держал поперёк колен, как дубину.
— Я ему говорил, что лари надо было неделю выдержать, — сообщил старик, не поднимаясь. — Он мне про ману толкует, а я про рассол.
— Рассол стоял пять дней, как при твоём Игнатии Саввиче, — отозвался Зарецкий. — Не морочь барону голову.
Внутри было душно и темно. Светило только то, что выбивалось из-под цырена: тусклое красноватое свечение по стыкам плит, и от этого свечения стены варницы казались вымазанными кровью.
Рассол в цырене уже парил. Он шевелился у краёв, и по поверхности шли медленные круги, расходившиеся от середины. Зарецкий стоял у восточного угла, держа ладонь над медной жилой, и каждые несколько минут чуть поворачивал запястье.
— Поднимаю до половины, — сказал он.
Свечение стало ярче, и пар пошёл гуще.
Первый час ничего не происходило, и это было хуже всего. Мужики, собравшиеся у стен, переминались и смотрели на цырен, Марья принесла воды и ушла, а Кондрат так и сидел с палкой на коленях, глядя на поверхность рассола.
Потом у северного края пошла пена. Бурая, с хлопьями, она поднялась быстро и полезла через кромку, и Зарецкий выругался так, как я не слышал от него со времён лаборатории.
— На северной стороне греет сильнее, — бросил он. — Жила легла ближе к руслу, чем я считал. Кондрат, снимай пену, быстро!
Старик поднялся с колоды быстрее, чем я ожидал от человека его лет, и двое мужиков уже тянули к краю длинные лопаты. Пену снимали и сбрасывали в корыто, но она шла снова.
— Если не выправить, вся варка пойдёт горечью, — сказал Зарецкий мне, не отрывая руки от жилы. — Я могу сбросить нагрев, но тогда просядет другая сторона, и соль не сядет вовсе.
Он убрал ладонь с восточной жилы и пошёл вдоль цырена, останавливаясь у каждого угла, и у северного задержался дольше всех. Что он там делал, я видел аурным зрением: мана текла по медным жилам неравномерно, северная тянула на себя больше остальных, и Зарецкий перенаправил её в другие стороны.
Красноватое свечение под цыреном дрогнуло, погасло на мгновение и поднялось снова, теперь одинаковое по всем четырём краям.
Пена опала.
— Пойдёт, — сказал Кондрат и впервые за всё утро посмотрел на мага без неприязни. — Вот так и держи.
Дальше потянулись часы.
В варнице стояла жара, какой не бывало при дровах: от плиты грело снизу, от цырена парило сверху, и через час у всех по лицам тёк пот. Мужики менялись у лопат каждые полчаса, снимали рубахи и выходили на воздух, а Зарецкий не выходил ни разу.
Я тоже не вышел.
Рассол густел медленно. К полудню он потемнел и стал тяжёлым, к вечеру на поверхности показалась первая корка, тонкая и прозрачная, и Кондрат подцепил её лопатой и поднёс к свету.
Корка была белой. Прямо как первый снег, и крошилась она мелко, без комков.
Старик долго смотрел на неё, а потом сказал только одно:
— Выгребаем.
Выгребали до самой ночи.
Соль шла с цырена в корзины, из корзин в лари, и в ларях её оказалось столько, что Марья послала за третьим. Мужики таскали корзины, обжигаясь о кромку, но никто не ругался. Когда последнюю лопату сняли, Зарецкий отпустил контур, и свечение под плитой угасло.
Люди вываливались из варницы на воздух мокрые, красные от жара и не могли отдышаться, и первым засмеялся кто-то из молодых, а за ним заржали все, по-дурному, как смеются после долгого страха.
Кондрат вышел последним. Он сел на свою колоду, положил палку на колени и набрал горсть из ближней корзины. Соль просыпалась у него между пальцев, белая даже в сумерках.
— При старом барине такой не было, — произнёс он. — Такую и в Москву не грех свозить.
Зарецкий стоял рядом, привалившись к косяку, и выглядел так, будто сам проварился в цырене вместе с рассолом.
— Теперь она будет такой всегда, — сказал он. — Плита настроена, жилы выправлены, мужики видели, как снимать пену. Моя работа здесь кончена.
Я смотрел на лари и на людей вокруг них.
Радоваться было чему, и я это понимал. Но плита — это ступень, а не вершина. Соль ещё нужно было довезти, продать и получить за неё серебро, а до возвращения Северской ещё оставалось время.
— Хорошая работа, — сказал я Зарецкому. — Собирайся, утром едем в город.
— А варница?
— Варницу теперь держит Кондрат, — объяснил я. — Гнус будет приезжать раз в неделю и проверять контур, пока не найдём кого-нибудь на подмену.
Старик, услышав это, кивнул, не поднимая головы от корзины.
В Озёрполь мы с Зарецким въехали на следующий день, к вечеру, и город я не узнал.
За лето он менялся у меня на глазах, но менялся медленно, и замечать это получалось только по мелочам. А тут я уехал на неделю, вернулся, и у ворот стояли телеги, которых я не знал.
Три крытых воза, распряжённых, с горой утвари под рогожами: котлы, бочки, связки мисок, два