Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Пленные разбойники сидят у стены, в солому от холода закопались, молчат. Живы-здоровы вроде. И, кажется, не очень рады, что что-то в их судьбе изменится, что до столицы доберутся. Волков, сделав для себя выводы, выходит из сарая.

— Экселенц, — начинает Сыч, — я вот думаю, что тюрьму бы нам построить. Народишко всё больше буйный пошёл в последнее время, кому проспаться нужно, кому успокоиться, держать их негде. К этим сволочам я простых бузотёров и воров сажать не хочу. Да и стражнику сидеть на улице приходится, перед дверью, а зима на носу.

Он, конечно, прав, народу в Эшбахте и Амбарах прибавляется. Место проезжее, воров и жуликов всё больше. Сыч просто бьёт таких и отпускает, господин судить их не будет, у него и так дел по горло, а таскать воров по одному в город на суд, оно коннетаблю делать, что ли, больше нечего? Да, тюрьма нужна, и Волков говорит Сычу:

— Подумай, что нужно построить, может, сарай побольше, с решётками и крепкой дверью, посчитай всё и скажи. Но не больно размахивайся, мне ещё замок обживать.

Он проверяет клетку, в которой собирается везти речных воров в столицу. Сыч стянул с неё рогожу и показывает господину. С клеткой всё в порядке, она немного поржавела, но ничего, замок на двери работает. Поговорили и о других делах, Фриц, как всегда, поклянчил денег, дескать, его люди ноги и кулаки сбили, чтобы держать порядок в земле, им бы в поощрение хоть ботинки купить, и ещё всякого нужного. Суммы коннетабль просил небольшие, и господин согласился. А потом Ламме опять завёл речь про беглецов:

— Экселенц, ну а что вы решили насчёт госпожи сбежавшей? Я уже через сестру её служанки выяснил, где они с подлецом Максом обосновались.

Волков остановился и глядит на Сыча, он недоумевает:

— А тебе-то это всё зачем?

— Ну как же… — Ламме мнётся, пожимает плечами… — Как-то нехорошо они с вами…

— За меня переживаешь? — спрашивает барон. Хотя ему кажется, что Фрицу Ламме это всё нужно, чтобы заработать деньжат. — И что же ты с ними сделаешь?

— Деньги заберу, а их накажу… — предлагает Сыч сразу.

— Денег нет, они на них дом купили, к примеру, — дом будешь продавать? — и так как Сыч молчит, барон продолжает. — А как ты их накажешь?

— Ну а как воров наказывают? — Ламме тут не особо изобретателен. — Повешу обоих.

— Повесишь мать моей дочери? — Волков смотрит на своего человека с укоризной и качает головой. — Дурак ты, Сыч. Вроде сметливый, а глупый. Как в тебе всё это уживается одновременно? Не понимаю. Я не хочу её вешать. Я вообще не люблю убивать баб, тем более своих, пусть даже и бывших. Иначе я и жену свою вместе с любовником убил бы.

— Ну тогда его накажу, а она… Ну, пусть живёт тогда, — находит другое решение коннетабль.

— Его? — Волков продолжает смотреть на Сыча. — Это сын моего ближайшего друга, Карл его сильно любил. Сейчас он от него, конечно, открестился, но как ты думаешь, наши добрые отношения с ним останутся прежними, когда он узнает, что я велел повесить его сына?

— И что же, отпустить их вот так? — как-то без особой надежды вопрошает коннетабль. — А справедливость как же?

— Отпустить… Вот так мне и епископ Малена говорит, — вспоминает генерал.

— За вас обидно, вы им всё: дома, слуг, звания, серебро без меры, а они вон как с вами, — бубнит Ламме.

И генерал понять не может: в самом деле Сыч так за него переживает или… думает на этом деле поднажиться?

«Бог его знает, он же неимоверно хитёр…».

В общем, Волков хлопает своего коннетабля по плечу:

— Пока я ничего на их счёт не решил, а ты собирайся, завтра до зари сажай воров в клетку и вези в Мален, я, как встану, за вами поеду.

Фриц Ламме кивает:

— Как пожелаете, экселенц.

* * *

Не заметил, как день пролетел, успел принять ещё мастера Брюкмаера, тот явился к нему рассказать, как идут дела с восстановлением дороги к южной Заставе, которую все звали Заставой Жанзуана. Мастер просил денег на работы, Волков ему выдал нужную сумму. Заодно поговорили о будущем деле, о том, что ему завтра с Ёганом ехать на правый берег в новое поместье барона.

После Брюкмаера к нему явился один из лучших его пехотных офицеров, Тиль Фредерик Леман. Он нарядился в пух и прах, как на смотр, на нём была начищенная кираса, он был при мече, шлем держал под мышкой. Сразу видно, готовился, собирался на серьёзное дело. И Волков понял, о чём пойдёт речь, так как при капитане был один из его сыновей, рослый, хотя и худощавый молодой человек лет шестнадцати. Отец представил сына.

— Мой второй сын, Генрих Альфред Леман.

— Генрих Альфред… — повторил барон, оглядывая юношу.

— Грамотен, понимает карты и стороны света, хорошо сидит в седле, белое железо для него не в новинку. И копьё, и меч знает как держать. Недавно решил с приезжим монахом учить язык пращуров.

— Ах вот как? — тут Волков заинтересовался.

Конечно же, капитан начал издалека, хотя генералу и так всё было ясно. Капитан Леман пришёл к генералу и нахваливал своего сына, чтобы просить начальника о месте. Все давно уже знали, что Волков не хочет брать к себе молодых оруженосцев, но Леман пришёл именно за тем. И пока генерал с капитаном разговаривали, молодой человек стоял подле отца, ожидая решения Волкова. И тот не смог отказать своему офицеру.

— Ну хорошо, капитан, я его возьму, — и барон спрашивает у юноши: — Как зовут вас в семье, молодой человек?

— В семье? — удивился юноша. — В семье меня зовут… Альфом.

— Ну что ж, Альф Леман, найдите фон Готта и скажите, что поступаете в его распоряжение.

— Благодарю вас, господин генерал, — кланялся молодой Леман.

— Ступайте; и даже не думайте, что быть при мне — это весело, — напутствовал его барон. И когда молодой человек ушёл, он хмыкнул и сказал его отцу: — Первым делом фон Готт отправит его на конюшню.

— И прекрасно, — заверил генерала