Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Мирон, — сказал я.

Он обернулся, вытер руки о фартук и пошёл ко мне через площадь так, будто мы расстались вчера, а не на выезде из Ярмута.

— Тим, — сказал он, а затем опомнился и поклонился. — Или ваше благородие, как тут у вас положено?

— Для тебя Тим, — сказал я. — Ты как здесь оказался?

— Долгая история, — Мирон развёл руками, оглядывая озеро. — Весть по Ярмуту прошла, что барон Темников обустраивает Озёрполь, что орденский гарнизон в Вельче стоит, да соль пошла на продажу. Я подумал: «Кот» и без меня простоит, а тут трактира нет. И собрался.

— Смотрю ты не один, — сказал я, оглядывая телеги и людей.

— Да так, — улыбнулся Мирон. — Кое-кого набрать успел. Двое парней с кухни, девки на посуду и на разнос, один повар.

Он кивнул на возы.

— Утварь вся моя, котлы мои, бочки мои. Было бы где поставить.

Дом я ему выделил в тот же вечер: пустой двор у площади, двухэтажный, с подвалом и с конюшней, который ещё с хватовских времён стоял заколоченным. Мирон обошёл его, постучал по балкам, заглянул в подвал и вышел довольный.

— Через неделю открою, — сказал он.

Открылся он даже быстрее, за четыре дня.

Всё это время с площади не уходил стук. Парни Мирона выбивали из подвала гниль и ставили новые полки, девки мыли окна и скоблили полы, а сам он носился между двором и кузницей, где Игнат делал ему крюки под котлы. К третьему дню над входом повесили вывеску, выпиленную из доски пока ещё без надписи, и к ней уже стали подходить люди, чтобы спросить, когда.

В первый вечер к Мирону набилось полгорода.

Я зашёл туда ненадолго, сел в углу и смотрел, как в зале стоит гул, как девки разносят миски, как Клим с мужиками занимают длинный стол у окна, а рыбак Прошка спорит с новым поваром про то, сколько соли класть в уху. Мирон ходил между столами, и по его лицу было видно, что ему всё равно, где работать: в Ярмуте или здесь. Лишь бы заниматься любимым делом.

Мирон подсел ко мне, когда гул слегка улёгся.

— В Ярмуте про тебя разное говорят, — сказал он, ставя передо мной кружку. — Одни, что ты у Хвата крепость взял одним отрядом. Другие, что Векшин тебя к зиме сожрёт.

— Мне не привыкать, — спокойно отозвался я. — Как ты с «Усталым котом» расстался?

— Да продал я его, двоюродному брату, — ответил Мирон и вздохнул. — Он честный, только жадный, так что через год там будут поить так же, но брать дороже.

Он оглядел зал, в котором не осталось ни одной пустой лавки.

— Мне здесь нравится, — сказал он. — Озеро под окнами, и никто не лезет с проверками.

— Спокойствия не обещаю, — проговорил я. — Как бы наша управляющая не устроила тебе ревизию.

Мирон только усмехнулся. Ну а город наконец получил место, где можно отдохнуть.

Утром следующего дня я прошёл через площадь и впервые увидел её такой, какой она, наверное, была при старых хозяевах. Торг стоял во всех рядах, не в трёх, и у навеса с горшками толпились бабы из Браневки, приехавшие на телеге. На пристани стучали топоры — плотники вернулись к сваям, брошенным весной, и Хлопов стоял над ними с бумагой, пересчитывая брёвна.

У кузницы меня перехватил Иван. Он вышел из-за угла с молотом на плече, и по тому, как лежала на нём аура, я увидел, что за неделю он сделал шаг, который не давался ему всё лето. Чёрное свечение шло по каналам без перебоев, от плеч до запястий, и ничего не расплёскивалось.

— Тим, гляди, — сказал он и поднял молот одной рукой.

Аура дошла до бойка и объяла оружие целиком.

— Держу уже с четверть часа, — сообщил Иван.

— Хорошо, — отозвался я.

Вольных клинков, набранных за лето, я посмотрел в деле на пятый день после возвращения. Их набралось одиннадцать. Клим гонял их на плацу вместе со своими. Но плац показывает, кто умеет стоять в строю, а мне нужно было знать, кто умеет драться.

Поединки я устроил там же, за конюшнями, на тренировочных мечах, и выходил против каждого сам.

Первым вышел Фёдор Бессон.

Жилистый, невысокий, лет тридцати, с лицом, обтянутым так, что скулы торчали, и с зелёной аурой. Бился он от щита, коротко, без размаха, и каждый удар шёл туда, куда целил.

Я дал ему три захода и на третьем выбил меч из рук.

— Берём, — сказал я Климу.

Вторым вышел Силантий Бурый. Ростом с Ивана, плечи как у кузнеца, ауры нет вовсе. Зато дубину он держал так, что было ясно, где он её освоил.

— Где воевал? — спросил я.

— Под Суходольем, господин барон, в обозе. А до того в Белоярске стену держал.

Я поставил его против Фёдора, потому что против меня толку бы не было, и Силантий продержался недолго, сколько и держится человек без ауры против Ворона. Но дрался он агрессивно и упрямо. Была б у него аура, вышел бы знатный ратник.

— Берём. В строй, к Климу.

А вот третий не прошёл.

Звали его Мишка Косой, и косил он не глазом, а всей дракой. Лез вперёд, размахивал оружием как метлой, и бил красиво, но мимо.

— Тебе не к нам, — сказал я ему честно.

Остальных восьмерых я посмотрел быстрее, и из них взял пятерых. Двое ушли сами, не дождавшись решения. Клим ковылял рядом и записывал.

— Господин барон, у нас теперь строй в два десятка, — сказал он, когда мы закончили. — И четверо с аурой, не считая ближников.

— Это ещё не дружина, — сказал я.

— Не дружина, — согласился Клим. — Но уже и не мужики с вилами.

После смотра я направился к алтарю. Уже стоял вечер, и воздух становился прохладным.

Сруб стоял законченным: четыре стены, без крыши, с проёмом на восток, и над срубом поднимался монолит, чёрный настолько, что в сумерках его край не было видно вовсе.

Агата с Зарецким сидели внутри на досках, и перед ними лежали листы