Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Ну что? — спросил я, переступая порог.

— Есть одна идея, — сказала Агата.

Она поднялась с доски и подошла к монолиту.

— Два месяца он не отдавал ничего, — произнесла она. — Мы мерили фон в разное время суток, в дождь и в сушь, и камень был одинаковый, как стена. Но что, если измерить не сам алтарь, а его взаимодействие с тобой?

Агата поправила прядь волос и посмотрела прямо на меня.

Я снял перчатку и подошёл к монолиту.

Зарецкий уже стоял у восточной плиты с медным прутом в руке, а Агата присела у западной с листом на доске и грифелем. Они делали это не впервые: по тому, как оба встали, было видно, что места у них отмерены заранее.

Я положил ладонь на камень.

Монолит был тёплым, как всегда, и первое мгновение не делал ничего. Потом по кругу под ногами прошла волна, слабая, которую не почувствовал бы никто, кроме меня. Я видел её аурным зрением: аурный фон внутри сруба шевельнулся и направился к середине, к моей руке.

Прут в пальцах Зарецкого качнулся и повернулся остриём к монолиту.

— Пошло, — сказал он.

Агата писала не отрываясь, и грифель у неё скрипел по листу.

— Убери, пожалуйста, руку, — попросила она.

Я убрал. Фон остановился, подержался ещё несколько ударов сердца и осел обратно, по всему кругу одинаково, и прут в руке Зарецкого обвис.

— Теперь другой рукой, — попросил Зарецкий.

Я положил левую и стоял, пока Агата не сказала «довольно». Волна под ногами на этот раз шла медленнее и дальше, до самых плит у стены, и камень под ладонью нагрелся так, что я это почувствовал даже аурой.

Такое я видел.

Не здесь и не в этой жизни. Алтарь брал у рода и отдавал роду, и чем больше в него клали, тем больше он возвращал, и сила Темниковых росла не только на осколках.

— Алтарь не только копит силы, — сказала Агата, не поднимая головы. — С каждым месяцем фон внутри круга выше, мы перемеряли четырежды. А отдаёт силу он только тебе.

— Значит, — подвёл итог я, — усиление может лежать в самом алтаре.

— Только трогать его контур вслепую я бы не стал, — вздохнул Зарецкий. — Если ошибусь, на моём месте возникнет дыра в земле.

— Что вам нужно, чтобы продолжить? — спросил я.

— Аурит высшего сорта, — сказала Агата. — Самый чистый. Серебро для контуров, медь, и человек, который умеет резать камень.

— Аурит такой в столице делают, — добавил Зарецкий. — И в Морозгороде должен быть, если верить слухам.

Я надел перчатку.

— Составьте список с ценами и отдайте Луне.

Я отошёл от алтаря и направился в главный дом.

После создания алтаря мои Метки стали держаться иначе. Раньше они исчезали за несколько дней, теперь, если я ставил их не торопясь и вкладывал родовую ауру, они лежали неделями и отзывались, стоило мне захотеть.

Всего таких меток я поставил три. На Хлопове, Богдане Шило и на Ермиле Кожине, наёмнике не прошедшем отбор в дружину. Её я приглушил, чтобы не тратить на неё силу, и всё лето она лежала там, где ей полагалось: на севере, в Саровске, не двигаясь.

Я проверял её раз в несколько дней. Утром этого дня она была на месте.

А сейчас, когда я попробовал найти её, то Метка дёрнулась. Я замер прямо посреди Озёрполя. Затем потянулся к Метке аурой.

Север молчал. Метка отозвалась с востока.

Далеко, за грядой, из того места, где не было ни дорог, ни деревень, только мёртвый лес и капища с горизонтальными восьмёрками на столбах.

Я перепроверил, но ошибки не было. Ещё утром Метка лежала в Саровске, а теперь за один день оказалась там, куда и верхом не добраться быстрее чем дней за пять.

Ни одна лошадь бы не довезла бы Ермила туда так быстро. Так ведёт себя только одно: Разрыв.

Я собрал совет не дожидаясь рассвета. В главном зале сели все, кого я считал своими, и ещё Клим с Хлоповым. Зарецкого я тоже позвал, потому что речь шла о Ковене, а про Ковен он знал больше любого из нас. А маг притащил Гнуса. Я возражать не стал.

— Ночью ожила Метка, — сказал я без предисловий. — Та, что я поставил летом на Ермила Кожина, вольного ратника, которого не взял. Всё лето она была на севере, в Саровске, и не двигалась. Вчера утром была там же. Этой ночью отозвалась с востока, из-за гряды, оттуда, где стоят капища.

— За одну ночь ушла с севера на восток? — уточнил Олаф.

— Да, — кивнул я. — Верхом туда пять дней, и то только если знаешь тропы.

Зарецкий медленно выпрямился на лавке.

— Разрыв, — сказал он. — Другого объяснения нет. Кто-то открыл проход из Саровска прямо в Дикие земли, и Кожин прошёл через него.

— Плохие новости, — проговорила Луна. — Значит, он либо участвует, либо вовсе не владеет своей землёй.

Я положил ладони на стол.

— Вариантов у меня два, и я хочу услышать каждого, прежде чем выберу. Первый: ждать. Усилить Храбровку, держать дозоры, копить людей и готовиться к тому, что придёт само. Второй: идти малым отрядом по Метке и посмотреть, куда она ведёт и кто там.

Первым, как я и ожидал, заговорил Олаф.

— Ждать, — сказал он. — У нас впервые за лето есть что терять. Если ты уйдёшь на восток и не вернёшься, всё достигнутое рухнет за месяц. Заставу в Храбровке надо утроить, посадить там Богдана, поставить второй помост и ждать их здесь, на своей земле, где за нами стены.

— Скорее изгородь из кольев, — осторожно заметил Клим.

— Всё равно лучше, чем пять человек в чужом лесу, — возразил Олаф.

Матвей слушал его, глядя в стол, и заговорил, когда Олаф закончил.

— Я бы шёл к Метке, — сказал он. — Если мы будем сидеть за изгородью, ковенские придут тогда, когда удобно им, а не нам. Летом мы хотя бы знали, где они стоят. Сейчас не знаем ничего.

— Я с Матвеем, — коротко сказала Ярослава. — Метка — это единственное, что у нас есть. Через неделю она может затухнуть, и мы