Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

— То есть вы отказываетесь от транспорта?

— Я благодарен и посольству, и Егору Кузьмичу, но да, транспортом меня должны обеспечить организаторы турнира. Это вопрос принципа, — и я тоже покинул салон.

— Ну, хотя бы до отеля мы вас отвезем, — сказал встревоженно Николай Николаевич. Что пришло в голову этому Чижику? Почему он отказывается от автомобиля?

— Пройдусь пешком, мне полезно — пройтись. Физическая нагрузка.

И я пошел вдоль пятой Авеню. Не оглядываясь. Весь такой загадочный-загадочный. Или просто глупец.

Потому что в любую секунду может начаться ливень, и что мне тогда делать в моем дорогом костюме, украшенном орденами?

Однако хотелось и прогуляться. Подумать на ходу. И я поймал бомбилу — звучит ведь вполне по-кубински — «бомбила». На ярко-желтом «Понтиаке» из прежних времен. За умеренную мзду он согласился меня сопровождать, а в случае ливня — эвакуировать в «Амбос Мундос».

И теперь я мог идти, не боясь переменчивой погоды. Ветер с Залива не давал совсем уж перегреться, и потому прогулка обещала быть приятной.

Хотел бы я поселиться на Кубе? Хемингуэй жил, и жил хорошо. Правда, поначалу в Гаване его привлекала возможность беспрепятственно пить ром и прочее горячительное, в то время как в Штатах действовал сухой закон. А потом закон отменили, а привычка к Кубе переросла в привязанность.

Но то было прежде.

И я ни разу не Хемингуэй.

Я Чижик — разве этого мало?

Слева — Залив, справа — Гавана, сверху — солнце, под ногами — земля. Четыре стихии. И в центре птичка.

Стало беспричинно весело. Солнечная эйфория. Я даже запел, наше, советское — «Легко на сердце от песни весёлой!»

Редкие прохожие оглядывались на меня с понимающей улыбкой: еще один турист не устоял перед кубинским ромом. В лицо меня никто не узнавал, а если и узнавал, то виду не подавал — шахматисты тоже люди, пусть порадуются.

На втором часу пути наползли тяжелые тёмные тучи, и я, не дожидаясь потоков воды сверху, сел в «Понтиак». Езды оставалось километров пять, но я попросил не спешить, уж очень хочется посмотреть на город.

— Видел бы ты Гавану двадцать лет назад, компанеро, — сказал водитель, молодой механик автобусного парка.

— Та Гавана была лучше?

— Та Гавана была шикарной.

— А в смысле жизни?

— Бедноте всегда живется непросто, — осторожно ответил кубинец.

— А эта машина — она у тебя откуда, компанеро?

— Дядя подарил.

— Богатый у тебя дядя, компанеро.

— Не сказать, чтобы богатый. Был автомехаником, вот как я. В фирме работал. Купил побитый «Понтиак», отремонтировал, и разъезжал в свое удовольствие. В шестидесятом он во Флориду уехал, а машину брату оставил, отцу моему. Ну, а от отца мне перешла.

— Красивая машина.

— Умели делать. Ухода требует, но я стараюсь.

— У меня тоже был автомобиль того времени. Советский «ЗИМ».

— Не видел.

— «Чайку» видел?

— Да, конечно. У советского посла.

— А перед «Чайкой» был «ЗИМ». Предшественник. Четыре литра, шесть цилиндров, — и мы проговорили о машинах прежнего времени до самого отеля.

В «Амбос Мундос» было оживленно. Сновали люди в форме, слышались звуки ремонта — бух-бух-бух, пам-пам-пам и вжик-вжик-вжик.

— Ремонтники налаживают систему охлаждения воздуха, — сказал встретивший меня компанеро Роберто.

— А почему в форме?

— Технический взвод. Прислан для устранения недостатков.

— Устранят?

— Для наших техников невозможного мало, — с гордостью ответил стюард турнира. И тут же добавил:

— Синьору Гуссейнову переселили в номер люкс. Надеюсь, она довольна.

— Я тоже надеюсь, — ответил я, и поднялся к себе.

Возымела действие петиция Глигорича? Возможно. Во всяком случае, процесс пошёл, чайник засвистел.

Я прошел в гостиную, уселся в кресло. На столе лежала свежая «Гранма», рядом — деревянная коробка сигар, бутылка «Бакарди» и открытка с видом отеля, на которой было выведено приветствие администрации с пожеланием приятного времяпрепровождения.

С этого и нужно было начинать!

Тук-тук-тук в дверь.

Это сам Глигорич.

Пришел сказать, что да, что администрация всем устроила небольшие презенты — сигары, ром, — и заверила, что сделает всё возможное для устранения отдельных досадных недоразумений.

Вот и славно, вот и ладушки, ответил я.

А еще корреспондент Би-Би-Си господин Голомбек хочет взять у меня интервью, продолжил Глигорич.

Почему через вас, Светозар?

Мы старые знакомые. Он порядочный человек, Голомбек, никаких политических подковырок не позволяет, только шахматы, культура, литература… Гуманитарий.

— Ну, если порядочный, то можно и поговорить. Но сейчас я устал. Долгая прогулка, важные встречи. Часа через два — пожалуйста.

Когда Глигорич удалился (люди его калибра не уходят, а удаляются), я взялся за приёмник. С собой в поездку с некоторых пор я беру «Олимпик». Популяризация достижений советской радиотехники, из серии «мал, да удал».

На средних волнах послушал Московское радио, вещание из Гаваны на двухстах метрах было столь же мощным, как и в Москве. Об открытии завода — молчок. На коротких же без проблем поймал «VOA», уверенный приём. Международные новости не радовали: в Турции бесчинствовала военщина, в Польше бузили рабочие, но сейчас не это интересовало меня. Главное — ни слова об авиакатастрофах, значит, долетели Ольга и Надежда без происшествий. Ну да, опасаюсь я полётов, а над океаном особенно. Сны нехорошие вижу, как звонит телефон, и мрачный голос сообщает дурные вести… Нет, сны не из вещих, но кто знает наверное, вещий он, или нет?

Снова стук в дверь. О, это Эльдарчик! Смущенно пришел поблагодарить за помощь, оказанную Леокадии Петровне. И даже букет цветов принес. Спросил, где Ольга Андреевна и Надежда Алексеевна. Я ответил, что сейчас они в Канаде, но я непременно расскажу им и о цветах, и вообще. И в свою очередь поинтересовался, как самочувствие Леокадии Петровны.

В порядке самочувствие, тут приезжала целая бригада врачей, снимали кардиограмму, оставили разных таблеток, и сказали, что общее состояние опасений не вызывает, но завтра наведаются ещё — для контроля.

Это хорошо, что наведаются, сказал я, наблюдение в динамике — залог здоровья.

И только я, наконец, решил сходить в душ, как опять — тук-тук-тук.

Стюард турнира компанеро Роберто спрашивает, могу ли я уделить время команданте Рамиро Вальдеса?

Конечно!

И вот я принимаю самого команданте!

Командане Ромеро похож на Дзержинского — с мефистофелевской бородкой, поджарый, с виду неторопливый, но в неторопливости этой мне чудится скрытая стремительность.

Обменялись рукопожатиями.