Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Отец Бартоломей некоторое время смотрит на него, кажется, даже с укоризной, а потом, не говоря ни слова, достаёт из рукава своей домашней сутаны бумагу… Толстое письмо. Он протягивает его генералу: читайте.

Едва Волков взял письмо в руки… тут же разобрал почерк.

То, верно, был один из самых красивых почерков, что он видел, эти круглые, ровные буквы были достойны писарей придворной канцелярии, только что-то неуловимое выдавало в них женскую руку. И Волков, несомненно, знал эту руку.

Письмо было писано Бригитт.

Он покосился на отца Бартоломея — тот сохранял молчание — и начал не без неприязни разворачивать бумагу. И немного удивился, так как послание было адресовано именно ему:

«Господин мой, муж мой первейший, отец моей дочери, прошу вас, не отриньте письмо сие, умоляю, будьте милосердны и дочитайте его до конца… — тут барон вздохнул, снова бросил взгляд на священника и продолжил чтение: — … ибо дня не проходит, чтобы я в слезах не просила Господа, чтобы он послал вам частицу Своего милосердия, чтобы вы, мой господин, простили меня. Меня, меня и только меня, ибо никто, кроме меня, в том, что случилось, невиновен».

«Ну да… конечно!». Волков был мрачен. Его лицо не выражало ничего хорошего. Тем не менее, он принялся читать дальше.

«И теперь, как перед Богом, я вам расскажу, как случилось то, что мы предали ваше доверие, мой господин. А случилось это всё от греха моего, и грех тот не похоть, а гордыня. Я каждый раз просила вас бывать у меня чаще, хотя знала, что ваше высокое положение не дозволяет вам сидеть дома, у юбок своих женщин. Но даже возвращаясь в Эшбахт, вы вперёд ехали домой, и бывали там долго, при той глупой, недостойной вас женщине, а ко мне заглядывали мимоходом или как будто выполняя обязанность, ехали ко мне, словно крестьянин на барщину, и как бы я ни старалась вам угодить, какие бы блюда вам ни готовила, какие бы ласки вам ни дарила, вы всегда ехали в первую очередь к той, которая ваша жена перед Господом, а не к той, которая вас воистину любила и ждала ежедневно. И от этого являлся мне первый грех — тоска. Он начинал подтачивать мою душу, словно червь изгрызал промокшее бревно, а уже на тоску стали приходить иные демоны. И первый из них был зависть, я ужасно завидовала той глупой женщине, что может видеть вас каждый день; а уже за завистью явилась и мать грехов гордыня. И стала я вас отвергать, сначала в мыслях, а потом и в делах. Гордыня меня подтолкнула к тому, что я стала улыбаться и являть доброжелательность иным мужам. И первый среди тех был ваш оруженосец Максимилиан Брюнхвальд. Я стала просить его проводить меня на левый берег, когда ездила за покупками, но вы словно не замечали того…».

«Глупая курица! Да как я мог на то обратить внимание, если я о том даже и не подозревал! Откуда мне было знать про твои дурости бабьи, про твоих демонов, что вызревают в тебе от скуки и от пресыщенностей… Видите ли, не к ней первой я приехал с войны! Ну уж извините! Мне только и оставалось, что очерёдность соблюдать, и без того хватало всяких дел!».

«…оттого я злилась ещё больше, и моя обида со злостью служили пищей всё возрастающей гордыне, и вот я стала принимать Максимилиана у себя и не стеснялась выйти к нему в домашнем платье и с распущенными волосами. И то стало для нас делом обыденным, и он стал заезжать ко мне и на обед, и на завтрак, стал дружен с нашей дочерью, — тут генерала едва не передёрнуло, — но и тогда вы не стали ничего мне говорить, и я поняла, что я вам безразлична, что вы меня отринули, и уже тогда я сделала так, чтобы он возобладал мною, и он не смог противиться. И от того я получила его величайшую привязанность, и он стал грустен и не знал, что делать, но я по-прежнему привлекала его к себе. Но тут вы снова стали ко мне заезжать, но… Я к тому времени стала думать, что, может, нужно порочную связь с ним прекратить… Но к тому времени я уже носила его плод… Я бы никогда не смогла сказать, что сей плод — ваших чресел, да и Максимилиан меня к тому не подбивал. Он вообще уговаривал меня пойти к вам и быть честными, чтобы мы у колен ваших молили вас о прощении. Но, зная ваш крутой нрав, я понимала, что меня вы не тронете, а Максимилиана убьёте; я не хотела, чтобы этот честный молодой человек погиб из-за меня, из-за моих завистей и гордыни. Нет, нет, я бы себе такого никогда не простила. А тут как раз отец Бартоломей решил выделить деньги на строительство храма, и я подумала, что так я смогу уберечь Максимилиана от неминуемой смерти, и подговорила его бежать. Он же предлагал бежать без ваших денег, у Максимилиана были сбережения, и у меня тоже, но того было мало, и тогда я ему всё объяснила. И он согласился…».

Волков снова бросает взгляд отца Бартоломея, а тот неотрывно следит за ним.

«Он всё знал, конечно же, он всё знал!».

«…взять деньги, что отпущены на храм. Но, господин мой, мы эти деньги не украли, вы ведь подарили мне дом и землю. Я справлялась, моё имение вместе с домом легко можно продать за четырнадцать тысяч…».

«Ах, какая же она всё-таки глупая; тот, кто ей сказал, что её собственность стоила четырнадцать тысяч, собирался её изрядно обмануть!».

«…и вот мы эти четырнадцать тысяч и потратили, остальное возвращаем вам через отца Бартоломея, который был ко мне всегда очень добр, — барон ещё раз глядит на ящичек, что стоит на столе епископской столовой: в ящик шесть тысяч талеров серебром, конечно же, не влезут. В нем золото. — Сейчас мы с Максимилианом уже повенчаны, и я живу в ожидании чада, и только одно меня гнетёт, только одно лишает меня покоя: это мысли о вас, мой господин, то, что вы меня не простите. Мы с Максимилианом у ваших колен просим нас простить, а ежели у вас не получится, то забыть нас. А мы больше ничем вас не потревожим. О дочери нашей не беспокойтесь, Максимилиан любит её как свою собственную, даст Господь, с нею всё