Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Волков молча сворачивает письмо, потом встаёт и подходит к ящичку, что лежит на столе, открывает крышку — да, там, конечно же, золотые гульдены. Он закрывает ящик и поворачивается к отцу Бартоломею:

— Святой отец, вы ведь всё знали?

— Знал, мой друг, знал, — отвечал тот, — но был связан тайной исповеди. Я видел ваше смятение, успокаивал вас по мере сил, молился за вас и за неё.

Барону вроде и неприятно сейчас, и даже немного печально, но перед ним стоит ящик с золотом, в нём золотых как раз на картауну… и поэтому он кивает:

— Да, я помню, вы просили отпустить её…. Значит… я её отпускаю, пусть живёт, Бог ей судья.

— Господь женщинам от рождения на многие грехи выдаёт индульгенцию, он её уже простил, — заверил его отец Бартоломей.

— Вот как это, почему он им выдаёт индульгенции? — поинтересовался генерал, снова открывая ящик с золотом. Он спросил это как бы между прочим, но святой отец решил всё ему объяснить:

— Грехи Всевышний жёнам отпускает заранее по причине их скорбного ума и притягательного естества. Он сам даровал женщине притягательность и власть над мужами и не дал достаточной строгости ума, чтобы удержать свои чары от иных мужей, кроме Богом данного; как же после этого он может их за это наказывать?

Возможно, в словах епископа был смысл, но сейчас генерала интересовало кое-что другое. Волков запустил руку в золотые монеты, а сам спросил у него:

— Так вы с самого начала знали о том?

— С самого начала, — честно отвечал ему священник. — С той самой минуты, когда она явилась ко мне в слезах, прямо сюда, и сказала, что носит под сердцем чадо не ваше.

Тут генерал высыпал монеты в ящик и закрыл его крышку.

— Я сказал ей, что избавляться от плода есть грех смертный, не искупляемый, и что поднести своему мужу чужого ребёнка как его — тоже большой грех, — продолжил святой отец. — Вот, в общем-то, и всё, дальше волею Господа всё уложилось к общей благости, она обрела семью перед Богом, вы вернули свои деньги.

В камине догорали дрова, и Волков подошёл к ним и бросил на угли письмо Бригитт, глядел, как желтеет от жара бумага.

«Бог им судья. Хорошо, что не стал торопиться, не послал Сыча по их следам! Отвёл Господь, а то ещё и младенца невинного в чреве матери покарал бы».

Но печаль, или, может быть, обида, барона всё равно не отпустила до конца, хотя теперь он всё и понимал. Так что у него никак не складывался разговор с его духовным пастырем. А тот как раз всё хотел знать: как здоровье Его Высокопреосвященства, какие перемены при кафедре Ланна, также его интересовали события, о которых все говорили. Будет война — не будет, жив ли жених маркграфини или нет? На что барон не очень-то радостно и не очень подробно отвечал, думая всё больше о Бригитт и Максимилиане. В общем, через некоторое время отец Бартоломей благословил его и отпустил.

Когда он вернулся к Кёршнерам, то узнал, что Фриц Ламме наконец дотащил телегу с пленными.

«Долго ехал, я с ними до Вильбурга буду добираться неделю».

Он распорядился найти хороший воз и купить ещё одну лошадь. А Сыча с его людьми отпустил домой. Сам же генерал, ещё раз оглядев пленных, поднялся к празднующим победы господам, хотя у него самого, после письма Бригитт и разговора с епископом, настроение уже было не очень праздничное. Тем не менее он нашёл в себе силы устроить публичное награждение всех, кому обещал награду. И Нейману с другими офицерами он выдал по десять золотых, по шесть монет товарищу прокурора Вайзену и Ежу Альмстаду. Причём Филиппу Вайзену он сказал при этом:

— У вашего брата капитана Вайзена есть хороший шанс показаться Его Высочеству: если он желает, я возьму его с собой, в Вильбург, конвоировать пойманных воров.

Волков думал, что это приглашение улучшит его отношение с семейством Вайзенов. Один из братьев, стоящий перед ним сейчас, себя прекрасно зарекомендовал, теперь генерал показывал, что второго брата он не просто простил, но и желает дать ему возможность проявить себя.

— Спасибо, господин генерал, — товарищ прокурора снова раскланивался перед ним. — Сейчас же поспешу — сообщу ему о вашем пожелании.

— Пусть подберёт дюжину надёжных людей, напомните ему, что им всем предстоит увидеть курфюрста, — напутствовал его барон. — Если он готов, то пусть тогда завтра на заре берёт самого Вепря и его приспешников и как можно быстрее везёт их в столицу, — тут генерал решает приврать, — я уже отписал на сей счёт Его Высочеству, так что он ждёт.

— Поспешу к брату, — сразу стал собираться товарищ прокурора.

— Да, поспешите и посоветуйте ему побыстрее принять решение, нельзя заставлять принца ждать, — закончил Волков.

Дитмар Кёршнер ввиду свей тучности быстро утомлялся и уже к середине застолья начинал терять ко всему интерес, откровенно дремать, а то и тишком покидать гостей, оставляя их на хозяйку, и уходить спать. Но в этот раз богатейший купец графства мужественно ждал, пока гости разойдутся и сановный родственник найдёт время лично для него. И, конечно же, Волков не мог ему отказать, хотя после дороги и изрядно выпитого уже готов был и сам прилечь. И они вдвоём просидели довольно долго. Родственника больше всего, конечно, интересовали дела, касающиеся банка, и Волков ему всё рассказал: и про то, что Цумеринг снова пожелал стать акционером, и про то, что очень серьёзные и опытные люди с большими деньгами также проявляют интерес к их затее. Ещё генерал рассказал своему родственнику и, по сути, самому доверенному человеку в делах финансовых о том, что он собирается сделать с новым своим феодом. Волков в случае с новыми пристанями и дорогами рассчитывал на некоторое содействие Кёршнера, и тот, конечно же, заявил, что поможет своему родственнику в этом деле с большой радостью.

Утром у Волкова снова были посетители и просители, всем что-то было от него нужно. Был у него и Филипп Вайзен, который сообщил, что его брат, капитан Вайзен, как и желал генерал, выехал конвоем с пленниками из города, едва открылись городские ворота. В общем, всё было хорошо, и барон спокойно позавтракал, а потом и отбыл вслед за капитаном.