Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Второй Волхв поднял наконец щит. Купол в полтора роста, белёсый, звенящий, и под ним он начал собирать ману для атаки.

— Гнус! — крикнул я.

Маг вышел из-за ели. Он не стал бить в купол. Он сделал то, что умел лучше любого Волхва: бросил в землю перед куполом короткий жгут маны, и тот ушёл под дёрн, к корням, туда, где стояли сигнальные нити. Нити были не наши, а их, и они ждали чужого.

Купол дрогнул, потому что под ним сработала собственная ловушка Ковена.

На один удар сердца белёсый свет погас.

Этого удара мне хватило. Я оторвался от Ермила, прошёл Тёмным шагом через костёр и вогнал клинок Волхву под грудину, и Чёрное пламя пошло по стали клинка в плоть. Волхв открыл рот, и из него пошёл дым.

Ермил метнулся ко мне. Мою спину содрогнул удар, но Чёрный панцирь выдержал. Я крутанулся на месте.

Ермил же, увидев как маги пали, рванул в сторону Ивана, чтобы прорваться. Он посчитал его самым слабым звеном.

Иван встретил его молотом. Ермил мастерски поднырнул под удар, и это было красиво, и вторым движением он вспорол Ивану бедро. Вот только вместо крови в воздух полетели искры от Чёрного панциря. Иван взревел, и чёрная аура, которую он всё лето учился держать, вышла из-под контроля.

Молот обрушился на не успевшего даже вскрикнуть Ермила. Раздался грохот, и земля задрожала. Синий щит вспыхнул и потух.

Ермил рухнул на одно колено. Из его глаз и носа шла кровь от отдачи собственной защитной техники. Иван вновь замахнулся молотом, чтобы добить врага.

Но я успел раньше. Я влетел в Ермила коленом и сбил его с ног.

— Живым! — прорычал я.

Иван, заслышав мой голос, тут же опустил молот. Его чёрная аура погасла. А сам белобрысый только ошарашенно смотрел по сторонам.

Я подошёл к Ермилу и связал его.

Иван опёрся на молот. Соловьёв тем временем присвистнул, глядя на Ивана. Ярослава только посмотрела на меня.

— Научил так научил, — усмехнулась она.

Матвей же одобрительно хлопнул Ивана по плечу.

— Не стоим, — рявкнул я. — Времени у нас в обрез.

Мы быстро осмотрели стоянку. Четверо под навесом, один у выхода, два Волхва у костра. Семеро мёртвых.

Ярослава быстро проверила ногу Ивана. Но он смог удержать Чёрный панцирь, пусть и не на всём теле, но на конкретном участке.

Гнус же неверяще смотрел на свои руки.

— Я его купол сбил, — гордо заявил он, когда я подошёл. — Его же нитью, ваше благородие.

Я кивнул и обыскал Волхвов.

У первого, со стрелой в горле, не нашлось ничего полезного, кроме рунного ножа и пригоршни колышков. У второго же под робой была надета сумка на ремне, и в сумке лежали свёрнутые в трубку листы.

Сумка успела обгореть из-за магии, но вот бумаги внутри остались целыми. Я быстро достал верхний свиток.

Бумага оказалась хорошая и плотная. Я быстро развернул свиток. Внутри шли строки аккуратного почерка, но, главное, внизу стояла печать. Вот только это была не ковенская восьмёрка, которую я ждал.

Другая, вдавленная в тёмно-зелёный воск, и я видел её уже не раз. Я поднёс лист к догорающему костру и посмотрел ещё раз, чтобы убедиться, а затем тихо выругался.

Ошибки быть не могло.

Белая цапля на зелёном поле, вдавленная в тёмный воск так глубоко, что на крыле различались перья. Эту печать я уже встречал, и не однажды: на письме, которое пришло в Озёрполь после первой варки, на знамени над строем всадников у пограничного камня, на застёжке у горла Ждана Никитича, когда он протягивал мне руку через стол.

Бумага под печатью была пропускной грамотой.

«Обоз купца Севастьяна Гужева в девять подвод, с людьми и товаром, через заставы Саровского баронства пропускать без досмотра и без пошлины, по распоряжению барона». Дата стояла трёхнедельной давности. Подписи не было, только печать и росчерк, который мог принадлежать кому угодно.

Я свернул лист, сунул его в холстину к остальным и затянул узел.

— Тим, — позвала Ярослава от навеса, — он очнулся.

Времени на долгий допрос не было.

Если к утру у костров хватятся двух Волхвов, искать их пойдут по тому следу, которым мы пришли, и ждать этого на месте я не собирался. Поэтому Ермила мы допрашивали на ходу, уходя на запад, через мёртвый лес, где серые стволы стояли без листа и без птицы.

Идти он не мог. Иван, вспарывая ему ауру, отбил внутри что-то важное, и Ермила рвало на каждой второй версте. Первую половину пути его нёс на плече Иван, потом сменился Матвей, а Соловьёв шёл впереди, в десяти шагах, выбирая, где можно пройти с грузом.

На третьей остановке Иван посадил Ермила к стволу, и я присел перед ним на корточки.

— Ты знаешь, кто я, — сказал я. — Знаешь и то, что я сделал с Онуфрием. Поэтому говорить мы будем не о том, выживешь ты или нет.

Ермил поднял голову. Лицо у него было серое, борода в блевотине, и только взгляд остался холодный, быстрый и оценивающий.

— А о чём? — спросил он.

— О том, быстро это будет или долго, — провёл черту я.

Он помолчал, потом кивнул, принимая условия.

— Кто тебя нанял? — спросил я.

— Гужев, — Ермил сглотнул и перевёл дух, — он же ставил Онуфрия и всех остальных, кто ходил на твою дорогу. Я при нём третий год, я у него десятник. Онуфрия на твой обоз отправлял я сам.

Иван за моей спиной шагнул вперёд, и я поднял руку, не оборачиваясь.

— А Векшин как со всем этим связан? — я тряхнул холстиной у Ермила перед лицом, и свёрнутые листы стукнули друг о друга. — Его печать на пропуске. Девять телег, без досмотра, без пошлины.

— Барон Саровский получает серебро за то, что его заставы не заглядывают в телеги, — проговорил Ермил. — И считает, что мы возим на восток беглых и пушнину в обход имперской пошлины. Доля ему с этого идёт исправно, и спрашивать он ничего не станет, пока она идёт.

Значит, Саровск оказался воротами Ковена.

Мы подняли его