Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Теперь про переход. Вчера утром ты был в Саровске, к вечеру уже в Диких землях. Как это делается?

— За второй заставой на морозгородском тракте, в лесу, в стороне от дороги, — Ермил закашлялся и сплюнул себе под ноги, — там круг переноса и несколько магов при нём. Открывают они его раз в несколько недель, когда Гужев приводит партию. Мы заходим в круг с людьми, а выходим здесь, у кольца, и тут людей уже разбирают.

Соловьёв остановился впереди и обернулся.

— А купец-то сам где? — спросил он.

— Гужев в Долгороде, — ответил Ермил, не дожидаясь, пока я переспрошу. — На эту сторону он не ходит, сидит у себя и собирает людей. По ярмаркам, по сожжённым деревням, по дорогам, где после войны бродят те, кого никто не ищет. Платят ему за это хорошо.

— Кто платит? — спросил я.

— Люди в робах, — коротко отозвался Ермил. — Я видел двоих, с которыми он говорил, и оба были из тех, кого ты вчера положил у костра. Больше не знаю, барон. Я десятник, не советник.

Я выпрямился.

— Ты сказал всё?

— Всё, что знаю, — он прислонился затылком к стволу, — ничего больше я летом не докладывал, если тебя это утешит.

— Это уже не важно, — отозвался я.

Ермил усмехнулся, и усмешка у него вышла почти настоящая.

— Ты летом правильно меня не взял, барон, — сказал он. — Я бы у тебя в дружине долго не прожил.

Из мёртвого леса мы вышли на следующий день утром. Вшестером, с Гнусом и без Ермила. В Озёрполь мы приехали на закате.

У ворот нас окликнул дозор — двое молодых, из последнего набора, и, пока они соображали, кого именно впускают, подошёл Клим и свёл их с дороги. На площади у Мирона горели все окна, из открытой двери тянуло варёной рыбой и луком, а сам Мирон вышел на крыльцо, оглядел нас и махнул девке, чтобы несла горячее на шестерых.

Рыбак Прошка волок через площадь сеть, увидел меня, уронил мокрый край в грязь и так и остался стоять. На пристани в темноте ещё стучали плотники. Хлопов платил им за сваи, и темнота им была не указ.

Гнус первым делом отвёл своего коня в конюшню и застрял там надолго.

Луна встретила меня в главном зале и удивилась.

— Вы рано, — проговорила она и отложила перо. — Живых не нашли?

— Нет, — покачал головой я. — Взяли гужевского десятника. Он остался в лесу.

Уточнять что-либо она не стала.

Я выложил на стол холстину и развязал её.

Пропускную грамоту Луна прочла молча, от первой строки до последней, потом свернула лист в трубку и придержала его пальцами, чтобы не раскрутился.

— Я подниму всё, что есть, — сказала она. — Мне понадобится три дня, и чтобы в них меня никто не трогал.

— Хорошо, — согласился я.

Олаф вернулся из Храбровки на следующее утро, оставив там Богдана с заставой.

Говорить мы пошли в кузницу. У Кузнецовых был перерыв. Горн дышал спокойно, в мастерской никого, и я поставил Полог от самого порога, так что из-под него не ушло бы на двор ни слова.

Про цаплю Олаф слушал молча, опираясь плечом о стойку с заготовками, и не перебил меня ни разу.

— Значит, Саровск — ворота Ковена, — сказал он, когда я закончил, — а Векшин при них пёс, а не хозяин.

— Ермил говорил, что Векшин берёт долю и считает, что возят беглых, — произнёс я.

— Ты ему веришь?

— Я верю тому, что видел, — ответил я. — Саровские люди у кольца стояли в обозных сапогах, без кандалов, и до кольца они дошли своими ногами. Их никто не тащил.

Олаф переложил тяжёлый молоток с наковальни на стойку.

— Если это правда, то Векшин не враг и не союзник, — произнёс он. — Он продаётся, не спрашивая кому. Но денег на то, чтобы его перекупить, у нас нет.

Я подумал над этим.

— Зато можно показать ему, что сделка с Ковеном обойдётся слишком дорого.

— Можно, — согласился Олаф. — Только помни, что про повешенных у Серебово он знает уже два месяца и не прислал ни слова.

Из кузницы я вышел с очевидной мыслью: за второй заставой на морозгородском тракте стоял круг переноса, и Векшин не мог о нём не знать, сколько бы он ни старался.

Хлопов пришёл в тот же день к обеду, с книгами под мышкой, и следующие три дня он с Луной просидел в главном зале за длинным столом.

Я заходил к ним по утрам и по вечерам.

Они подняли всё, что нашлось в доме: книги Хлопова за годы при Тарусиных и при Хвате, записи мытника с брода, письма купцов, на которые в Озёрполе когда-то ответили отказом, два письма Векшина и накладные Мясоеда. К этому добавились бумаги из Пястова, листы с расписанием из сумки Волхва и то, что говорили Онуфрий и Ермил.

На третий вечер Луна разложила передо мной то, что у них вышло.

— Схема такая, — начала она. — Гужев сидит в Долгороде и собирает людей там, где их никто не хватится: на ярмарках, в сожжённых деревнях, на дорогах. Ему за это платят, притом, судя по тому, что он держит при себе десятников вроде Ермила, очень много.

— Дальше Саровск, — подхватил Хлопов. — Обозы идут от Долгорода на север, через саровские заставы. Пропуск без досмотра у него есть, с печатью барона, и по номеру на этом листе таких пропусков выписано не меньше дюжины.

— А за второй заставой стоит круг, — закончила Луна. — Люди входят в него в Саровске и выходят за грядой, у кольца. Там их разбирают по зачаткам ауры, и что с ними делают дальше, ты видел сам.

Я смотрел на листы.

Схема была цельная, без единой дыры, но таковой она была только для меня.

— Что из этого можно предъявить имперскому суду? — спросил я.

Хлопов развёл руками.

— Почти ничего, ваше благородие. Пропуск с печатью говорит лишь о том, что барон Саровский пустил купца без досмотра, и это его право на его земле. Расписания идут без подписи. Онуфрий и Ермил мертвы, а слова мёртвых