Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— А если задействовать ревизора?

— Ревизор, ваше благородие, спросит, где люди, которых увозили. И ответить ему будет нечем, пока хоть один из них не выйдет живым и не расскажет сам.

Луна собрала листы в стопку и выровняла её ладонью о стол.

— Значит, действовать будем по-другому, — сказал я.

К Хвату я спустился в тот же вечер.

Он сидел в подвале столько месяцев, что перестал считать дни. Кормили его теперь раз в день и досыта, он отъелся обратно до прежнего своего вида, и только глаза у него стали другие.

— Гужев, — сказал я с порога.

Хват медленно повернул голову.

— Это имя я тебе уже называл, барон.

— Называл, — я остался стоять у двери. — Спасения тебе не будет, об этом не торгуйся. А будет вот что: Гужев возит людей Ковену партиями, и я приду за его головой.

Он поднял на меня глаза.

— И какой тебе от меня толк? — осторожно спросил он.

— Как и куда увезли мальчишку Тарусиных, — проговорил я.

Хват вздохнул и привалился спиной к стене.

— Той осенью через брод прошёл обоз Гужева, — сказал он. — В обозе сидела ребятня, с полдюжины, с разных дворов. Кто без отца, кто без матери. Купец собирал их по округе всё лето и говорил, что везёт в обитель.

— Какую обитель? — уточнил я.

— А хрен его знает. Куда-то за Долгород, дальше на восток, — Хват пожал плечами. — Бумага у него была на каждого, как на сироту, с печатью. Слуга мой тогдашний сам читал её вслух, грамотный был. Гордей в той бумаге шёл сиротой, без отца, хотя отец его в тот год лежал ещё непогребённым.

Хват немного помолчал.

— Для отвода глаз, думал я тогда, чтобы мытник не придирался, — Хват усмехнулся без веселья, — а теперь ты мне говоришь про Ковен.

Я шагнул к двери.

— Барон, — он подался вперёд, — а если ты его найдёшь, что делать с ним будешь?

Я посмотрел на него спокойно.

— А вот это уже не твоё собачье дело.

Я развернулся, вышел и закрыл за собой дверь.

Результаты допроса я донёс до ближников в тот же час, в главном зале: обоз с детьми через брод, полдюжины сирот по бумагам с печатью и обитель где-то за Долгородом, дальше на восток. Решения я не объявил, сказал только, что приму его к утру, и вопросов мне не задали.

Потом я сидел на крыльце и смотрел на Стылое озеро.

Один я не справлюсь.

Кольцо было узлом, и даже узел нам не взять: у костров тридцать человек и четверо магов, а после нашей вылазки Ковен, скорее всего, укрепит стоянки ещё больше. За кольцом стоял круг в саровском лесу, за кругом — Гужев в Долгороде, а за Гужевым стояли те, кто ему платит, и чем выше по этой цепи, тем меньше у меня было имён.

У меня было двадцать шесть клинков в строю, пятеро ближников, Олаф и два мага. Этого хватало, чтобы держать долину. Но этого не хватало, чтобы ломать ковенскую сеть.

Значит, нужны чужие руки.

Я поднялся в главный зал и написал три письма.

Первое — Петру Михайловичу Сомову. Оборонительный пакт говорил о нападении третьей стороны, и я напомнил ему об этом пункте: описал кольцо, ямы, людей, которых разбирают по ауре, и то, что южная дуга сети проходит по его землям. Просил приехать самому или прислать того, кому доверяет, и просил не откладывать.

Второе — Савелию, через Вельчу. Это письмо пошло бы в Ярмут и выше, и я писал его так, чтобы оно годилось для высшего совета: сеть, узел, круг переноса на саровской стороне, пропуск с печатью Векшина. Людей у Ордена я не просил, потому что знал ответ. Но Орден мог помочь не только бойцами, и я на это рассчитывал.

Третье — Ольге Северской. Его я писал дольше всех, потому что не знал, дойдёт ли оно вообще и через чьи руки пройдёт. Написал, что круг переноса стоит на её тракте, за второй заставой Векшина, и что через него водят людей. Остальное она, или княгиня, поймёт сама, и что делать с этим знанием — дело их.

Гонцы ушли с рассветом. Один на юг, один к перевалу, один на север, с орденским обозом до Белоярска, откуда письмо уйдёт дальше чужими дорогами.

Больше союзников у меня в этих краях не было.

Оставалось ждать.

Город в это время жил обычной жизнью.

Иван с Климом гоняли строй на выгоне с утра до полудня, и к новичкам из последнего набора Иван относился с таким вниманием, что двое уже просились обратно в Храбровку. Гнус съездил в Серебово и вернулся довольный: контур держит, вторая варка вышла не хуже первой.

Мирон поил орденских с заставы, которые приезжали к нему по очереди, по двое, и возвращались назад к ночи.

Луна с Хлоповым продолжали работать над бумагами и хозяйством Озёрполя.

Ответов не приходило.

На пятый день я съездил в Храбровку. Богдан поставил второй помост, как хотел Олаф, и держал на восточной опушке двоих дежурных круглые сутки. Красноватое свечение за грядой было с заставы видно каждую ночь, и Богдан отмечал угольными чёрточками на стене избы, в какие дни оно держалось дольше. И чёрточек становилось только больше.

— Они торопятся, господин барон, — сказал он, и это было первое, что он сказал мне за всю службу не по делу.

Я простоял на помосте до темноты и посмотрел сам. Свечение поднималось над грядой узкой полосой, держалось около часа и гасло неровно, толчками, и каждый толчок был слабее предыдущего.

На седьмой день Агата с Зарецким принесли мне свой список для продолжения исследования. В него входили аурит высшего сорта, два фунта серебра в слитках, медь и имя каменотёса из Кузовки, которого Зарецкий знал по старым временам. Список я отдал Луне.

— Всё раздобудем позже, — пообещал я, — когда продадим следующую партию соли.

На восьмой день выдалось тепло, последнее перед осенними дождями, и мы с Ярославой ушли к озеру, на склон за садом, где трава стояла по колено и где нас не видели со двора.

Ярослава стянула сапоги и вытянула босые ноги в