Кавказ. Выпуск XXIV. Легенды и предания - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

Место для борьбы было выбрано на лужайке, с одной стороны обрывающейся высокой скалой.

Слез с коня Кайсын и громко сказал:

— Марать свои руки о ханского богатыря я не буду, потому что слишком уж он слаб для меня. А вот для моего юного друга он будет впору. — И Кайсын указал рукой на молодого кабардинца, с которым приехал.

Удивился князь Хапажев, удивились и кабардинцы: почему Кайсын об этом раньше не сказал им?

Но расспрашивать его было уже некогда: по знаку, данному ханом, борцы начали сходиться.

Ногаец схватил своего противника, но не мог повалить его, а тот в свою очередь схватил ногайца поперек туловища, приподнял и с такой силой бросил оземь, что он застонал от боли. И затем, не дав подняться ногайцу, он схватил его за шею, потащил к обрыву и бросил со скалы.

В рядах кабардинцев пронесся шумный крик победы.

Татары хранили молчание.

Хан был поражен и тоже некоторое время молчал. Потом насильно засмеялся и сказал, обращаясь к князю Хапажеву:

— Теперь я вижу, что твои богатыри сильнее моих.

В это время из толпы кабардинцев выступил старик Хату, подошел к кабардинцу-победителю.

— Смотрите! Это не мужчина, а женщина, жена моего сына — Илячин, — сказал он и снял с кабардинца шапку. — Расстегни черкеску и бешмет, покажи хану свои груди, а то он не поверит, что ты женщина, — сказал он.

Илячин исполнила его приказание.

Крик удивления пронесся в толпе кабардинцев и татар.

Но больше всех был удивлен Кайсын, он не верил глазам своим.

— Ты ли это, Илячин? — спросил он.

— Я, — ответила она. — А что? Не веришь, что женщина, кроме рождения детей и доения коров, способна и с богатырями бороться?

Кайсын был смущен и ничего не ответил.

Хан сделал знак, чтобы все молчали, а потом, обратившись к князю Хапажеву, сказал:

— Счастлив кабардинский народ, имея таких женщин, как вот эта молодая жена витязя. Если кабардинские женщины так сильны, то какой же силой должны обладать мужчины? Нет, с таким народом, как кабардинцы, я буду жить в дружбе и, сдерживая свое слово, я немедленно же оставляю со своим войском Кабарду.

И хан дал знак войску собираться в поход.

Отправляясь домой, в Крым, хан прислал в подарок Илячин десять хороших лошадей и пять дорогих ковров.

Кабардинский народ устроил в честь Илячин большой праздник, который продолжался три дня, а в память события назвал скалу, с которой был сброшен ногаец, скалой Илячин.

Но Кайсын не был доволен, он был зол на жену, потому что с этих пор его иначе и не называли, как «Кайсын, муж Илячин». А раньше говорили «наш отважный воин Кайсын».

Осенью, когда листва осыпалась с деревьев и туманы чаще начали ползти по степи, князья Али-Мурза, Таусултан и Кучук со своими дружинами возвращались из набега на казачью станицу.

Набег был удачен: кабардинцы ночью подожгли станицу, многих жителей ее убили, разграбили у них рогатый скот, лошадей и двинулись обратно в свои аулы.

Заря еще не начиналась, а они были уже далеко от сожженной и разграбленной станицы, к полудню же остановились на отдых в местности, называемой Татартуп, выше впадения реки Малки в Терек. Расположились станом, зажгли костры, подвесили на них котлы с бараниной.

Князья сидели вокруг костра; чинак с бузой переходил у них из рук в руки.

От крепкой бузы зашумело у них в голове, и разговор их стал оживленнее.

Вспомнили они набег прошлой ночи, вспомнили давно прошедшие набеги отцов, дедов.

Князь Кучук, лукавый и несговорчивый человек, засмеялся:

— Хе-хе. Зачем мы тревожим сон отцов и дедов? — сказал он. — Бог дал им вечный покой, не надо тревожить его. Лучше поговорим о себе.

— Что говорить о себе? — возразил Али-Мурза. — Друг друга мы знаем хорошо.

— И если начнем говорить, то ничего нового не скажем, — добавил Тау-султан…

Покачал головой Кучук.

— Кто знает, — сказал он. — Может быть, и скажем, если будем говорить о себе откровенно. Я вот хотел бы знать, кто из вас верит, что его конь, его шашка, его жена никогда ему не изменят. Ты, Таусултан, кому больше веришь?

Таусултан сказал:

— Пока я здоров и силен, я только шашке своей верю: возьму ее в руки, живым врагам не дамся. Но если силы покинут меня, шашке своей не поверю.

— А жене своей ты разве не веришь? — спросил Кучук.

— А ты своей жене веришь? — в свою очередь спросил Таусултан.

Кучук весело расхохотался и потом, посмеиваясь, сказал:

— Я верю только своей подушке, да и то тогда, когда, положив на нее голову, подумаю что-либо: я знаю, что мыслей моих она никому не передаст, потому что не может передать… А если я, кладя голову на подушку, скажу хотя бы два-три слова, я и подушке не верю: выдаст она меня…

Али-Мурза послушал-послушал, сказал:

— Ты все шутишь, Кучук… А я скажу тебе, что очень верю жене своей Хадыже, верю, что она не изменит мне, пока я жив.

Стоял недалеко от костра и слушал разговор князей один человек.

Не был он кабардинцем, а из какого народа он был: русский ли, армянин ли, грек ли или еврей — никто не знал.

Давно, еще молодым парнем прибежал он к кабардинцам из русской крепости, сказал, что он беглец, хочет жить среди кабардинцев. Принял веру магометанскую и остался жить в ауле.

Что он делал, никто не знал, потому что никто за работой его не видел: землю он не пахал, табуна лошадей не пас, на охоту не ходил, а толкался среди народа, прислушивался, присматривался и молчал.

Только когда кабардинцы собирались в набег, он садился на свою лошаденку, тащился за ними, хотя никто не просил его об этом.

И когда шел бой, не видно было того человека: он словно сквозь землю проваливался со своею лошадью, а как только кончался бой и кабардинцы побеждали, он откуда-то появлялся и своим длинным кинжалом медленно резал раненых врагов, насиловал детей, беззащитных женщин, которых потом тем же кинжалом убивал. Грабил он мертвых.

И была у него душа черная, как та черная дума, которая залегла в его угрюмых глазах.

Никто не видел его в мечети, не видел никто, чтобы он совершал когда-либо намаз, а с трубкой в зубах его все видели: никогда он не выпускал изо рта длинного чубука…

Имени, как у каждого человека, у него не было: когда нужно