Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв
Кохимар от отеля недалеко. Четверть часа езды. Специально выбрали, конечно. С учетом моего доигрывания. А вообще поначалу был план до глубокой ночи погулять. Может, еще и погуляем по праздничной Гаване.
Кавалкада выехала на берег. Не на самый рыбокомбинат, но неподалёку.
Нас уже ждали — газетные фотографы. Они прибыли заранее, и подготовили место для съемки: фотографии пойдут не только в газеты, но и в «Огонёк», а, возможно, и в «Советский Союз». Турниру придают большое внимание — это мне Василь Васильич рассказал.
Берег. Павильончик. Пляж. Вода. И везде должен быть я — и местная публика. Публика была самая настоящая — школьники и студенты, специально отряженные на мероприятие. Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым. Фотографы работали, не жалея пленки. То есть, жалея, конечно, но не очень, за пленку платят редакции, а задание редакциям пришло свыше: изобразить в лучшем виде.
Вот и старались.
С Панчитой мы фотографировались за доской в павильончике. В нем на длинный стол поставили пять шахматных досок, публика изображала игру, а потом увлеклась и стала играть по-настоящему, снимали общим планом, а потом крупным — меня и Панчиту. Выигрышная тема — советский гроссмейстер и эффектная молодая кубинка-октаронка.
Затем меня хотели загнать в воду, поплавать. Нет, ответил я тихо, но решительно. Не потому, что боюсь воды, просто пляж не внушал доверия. Еще наступлю на какого-нибудь ската, или на битое стекло… Нет. Максимум, на что согласился — это разделся до пояса. Хватит и этого. Особой мускулатурой я не славен, но всё же фигура спортивная. Да еще перед Олимпиадой меня погоняли, как факелоносца. Привели в божий вид.
— А это что у вас? — спросил Хосе.
— Осколочное ранение. И вот здесь. А тут — шпионская пуля, — ответил я, улыбаясь, и все поняли — шучу.
Все, кроме Панчиты.
Затем я оделся, и мы отправились на рыбокомбинат. Аккурат к обеденному перерыву.
Собрали работников во дворе, под навесом, я прочитал коротенькую лекцию о значении Капабланки в мировой истории, и потом быстренько-быстренько провел сеанс одновременного блица на шести досках с часами. Тут и перерыв закончился. Работники вернулись к трудовым будням, а нас начальство пригласило к столу. Энчиладо с лангустами было превосходно. Жаль, пришлось ограничиваться. Очень жаль. Таков парадокс: чемпиону доступно многое, но чемпиону приходится воздерживаться — если он хочет остаться чемпионом.
А затем — возвращение в город. Назад мы ехали быстро, и успели к началу доигрывания. Я вбежал в игровой зал аккурат перед пуском часов — и моё передвижение запечатлели фотографы.
Горт играл изобретательно, но все же мой анализ не подвёл. Три из трёх — хороший старт.
На сцене игрались еще две партии: Эльдарчик против Георгиу сыграл рискованно на победу, и теперь боролся за ничью, а Ларсен сражался с Гарсиа Мартинесом.
И что-то мне в той игре не нравилось. Ларсен — игрок первоклассный, в матче Сборной Мира против Советского Союза он возглавлял Сборную Мира, играл на первой доске, оставив Фишеру вторую. И победил! Правда, то было десять лет назад, сейчас Ларсен не столь могуч, но сегодня я его не узнавал. Он делал ходы настолько странные, что и его соперник, и квалифицированные зрители были в недоумении. Что это — хитроумная и коварная стратегия? Или просто зевки? Ларсен отдал одну пешку, отдал вторую, упустил возможность провести несложную отыгрывающую комбинацию…
Утром на завтраке я ушел быстро и Ларсена не видел. Вчера я вовсе в ресторан не спускался. Что произошло за это время?
Ларсен взялся за коня — и сделал невозможный ход. Гарсиа Мартинес указал ему на это. Тогда Ларсен привстал — и тут же повалился на бок.
Я быстро вернулся на сцену. Нет, никаких шпионских пуль. Он просто болен. Я исследовал пульс — совсем как давеча доктор Альберто Диас.
И когда прибыла местная «скорая», сказал парамедикам:
— У пострадавшего — тиф.
Кохимар, Куба, современная фотография
Глава 16
19 сентября 1980 года, пятница, вечер и ночь
Меня зовут Педро
— Свяжитесь с Ольгой. Немедленно. Сообщите, что в отеле — случай тифа, — сказал я в телефонную трубку.
— И она может заболеть, Ольга? — отозвалась трубка.
— Не исключено.
— Её следует немедленно перевести в Москву? И Надю, конечно
— Это никак не повлияет на то, заболеют они, или нет.
— Это на другое повлияет, Миша. На другое.
— Догадываюсь. Что ж, уверен, что они вполне способны трезво оценить и ситуацию, и свое состояние. Главное — чтобы знали об опасности.
— Я сообщу, сообщу, — и, спохватившись:
— А ты сам-то как, Миша?
— Да что мне сделается, Андрей Николаевич, не околею. В любом случае, здесь лечат хорошо, сам видел.
— Ну, держись, не болей, — и на этом сеанс связи завершился.
Николай Николаевич, советник-посланник, смотрел на меня с дипломатическим любопытством: что ты за птичка, чижик-пыжик?
После того, как прямо со сцены Бента Ларсена увезли в больницу, я поспешил в посольство. Панчита вопросов не задавала, да и зачем — она присутствовала в зале.
Когда в посольстве узнали, что мне нужно срочно позвонить в Москву, то поначалу даже удивились моему нахальству, мол, здесь не переговорный пункт. Но, памятуя о том, что сам советник-посланник общался со мною, доложили о Чижике Николаю Николаевичу. Тот меня принял, спросил в чем дело, и с кем это я хочу поговорить.
Я ответил.
С самим товарищем Стельбовым?
С самим.
Но ведь в Москве сейчас глубокая ночь.
Я это знаю, но дело не требует отлагательств.
И Николай Николаевич устроил мне разговор.